ное войско и повел его на Хорезм. Но в пути туркмены налетели на монголов, побили их и ушли — кто куда смог. Обосновались они в Мерве и Амуйе, в Дуруне и на Узбое, создали свои маленькие ханства и с тех пор так живут. Вместе объединиться никак не могут, а поодиночке бьют их — го хивинцы, то персы... Разбрелись по всему свету потомки Огуз-хана. Где их только нет. Живут в Персии, живут в Багдаде, на Кавказе, на Мангышлаке. Все думают об одном — как бы укрепиться. Вот в мы, иомуды, о том же печемся. Переедем с тобой, джаным, на Дарджу, оттуда людей своих пошлем в другие кочевья, чтобы объединялись вокруг нас.
— Но разве они послушаются! — усомнилась Тувак.
— Послушаются, ханым... Люди голодом живут, только и думают о куске чурека. Если сумеем всех накормить да одеть — все нам служить будут.
— А как их накормишь, хан? — удивилась Тувак. — Разве у тебя найдется столько хлеба? Вчера, когда я замешивала тесто на чуреки, Кейик-эдже сказала, что остался лишь один мешок муки — больше нет. Скоро мы сами голодными будем, а ты думаешь о других.
— Тувак-джан, у тебя, оказывается, голова свежая,— засмеялся Кият. — Умно думаешь. Только не додумалась до главного. И мы с тобой, и все остальные зависим сейчас от того, какому джину поклонимся. Я выбрал себе джина по имени урусы. Если они помогут, то и мы сыты будем, и весь народ вокруг нас ободрится...
Кият беседовал с женой до тех пор, пока не пришел Таган-Нияз. Они выпили чаю и поехали на соляное озеро.
СКОЛЬКО СТОИТ СКАКУН
Сейис и Муратов высадились возле устья Атрека ночью. Баркас с гребцами сразу отчалил и скрылся в черной морской коловерти. Муратов первым вылез на высокий берег реки и оглянулся на море. Далеко в ревущих волнах едва маячил огонек шкоута. Жуть охватила толмача. «Вернемся ли назад?» — с отчаянием подумал он и нахлобучил до бровей косматый туркменский тельпек. Сейис, выбравшись на бугристую возвышенность реки, тронул Муратова за плечо и молча пошел, постукивая впереди себя длинной суковатой палкой.
Оба берега Атрека шуршали зарослями. Ветер с моря волнами накатывался на камышовые стены. Они мягко поддавались натиску ветра и, вновь распрямляясь, издавали легкий шорох. В темноте едва-едва были заметны откосы реки и массивы зарослей, и совсем не видно было тропинки. Сейис вел на ощупь, но так уверенно и быстро, как будто тем лишь и занимался, что водил Атреком приезжих в край гокленов.
Шли всю ночь. Остановились на отдых один раз: у Муратова сбилась в сапоге портянка, и он сел, чтобы перемотать ее. Пользуясь случаем, сейис достал из кушака наскяды и засыпал под язык табак. После этого опять шли, не разговаривая, глядели по сторонам. Когда вдруг из камышей выскакивали шакалы или дикие кабаны, сейис вскрикивал, а Муратов хватался за рукоятку пистолета. До наступления рассвета достигли села, где сейис рассчитывал как следует отоспаться, взять верблюдов и ехать по Атреку дальше, к самым горам.
Возле кибитки встретил их седенький яшули, видимо, хороший знакомый сейиса. Тотчас он ввел гостей в юрту, поставил на очаг кумган, и вскоре они согревались горячим чаем. Сейис назвал Муратова, как условились, лезгинским беком, и объяснил хозяину, что едут они выбрать двух самых лучших жеребцов, которые могли бы поспорить в быстроте с кабардинскими скакунами.
— Коней хороших много, — сказал яшули. — Любой может оставить позади кавказскую лошадь. Но если уж везти на Кавказ коней, го надо выбирать самых лучших.
— Именно таких мне и надо, — сказал по-туркменски Муратов. И на удивленный вопрос, откуда лезгин знает туркменский язык, ответил: — Наши языки и помыслы во всем сходны, яшули. И страсть к коням одинакова. Только нужны мне жеребцы покрупнее. Хан мой высок и тяжеловат...
— Тогда поезжайте к Алты-хану, — посоветовал яшули. — Есть у него конь, о котором слава по всему Атреку идет. Только не продаст он его ни за какие деньги...
— Ничего, лезгин-бек богатый, у него хватит золота, — отозвался сейис. — Но о каком коне ты говоришь, яшули? Что-то я не слышал, чтобы у Алты-хана были хорошие скакуны.
— Раньше не было, теперь есть, сейис-ага. Два года назад он привел из Дуруна черного жеребенка и назвал его Кара-Кушем. Сначала никто не обращал внимания на молодого жеребчика, но прошло два года, и превратился он в настоящего Дуль-Дуля. Мало того, что в скачках ему нет равного — всех обгоняет, он еще и в бою себя показал. Этой весной, когда отряд Кутбэддина ворвался в кочевье, Кара-Куш так отличился, что на него и по сей день как на святого смотрят.