— Успокойся, моя джанечка. Все будет хорошо. Ты в своем доме, никто тебя больше не обидит. Давай-ка, джан, иди сейчас в баню, сбрось с себя это тряпье, помойся и надень свое лучшее платье. Ты помнишь, тебе сшили в тот год... желтое... из атласа?
Лейла кивнула со вздохом. Госпожа повернулась к стоящим поодаль служанкам, неожиданно мягко сказала:
— Девушки, проведите нашу Лейлу в баню и помогите ей вымыться.
Служанки тотчас обступили расстроенную дочь хана, повели вниз по лестнице. Баня находилась в глубине двора и, несмотря на не банный день, была хорошо натоплена: оттуда брали кипяток для мастерской, где разматывались шелковичные коконы.
Лейла вошла в теплый предбанник. Служанки помогли ей снять длинное туркменское кетени, шальвары — балаки, и, когда она предстала совершенно голой, налившаяся соками, с полными разбухшими грудями и потрескавшимися сосками, многие догадались — Лейла кормила ребенка. Все на секунду смолкли, но никто не подал виду, что удивлен изменениями в ее теле. Каждая подумала про себя: «Боже, несчастная!». Замысел госпожи — не открывать перед посторонними, что Лейла — мать, разрушился в самом начале.
Не входя в общую, где в каменных колодах обычно мылась дворовая челядь, Лейла, шлепая босыми ногами, прошла в отдельную комнату и огляделась. Здесь, как и раньше, стояла большая мраморная ванна. Из стены торчали два крана — с холодной и горячей водой. Над ними полочка, на которой всегда лежали шерстяные варежки. С Лейлой, раздевшись, вошла костлявая старуха, чтобы потереть варежкой ей спину, намылить голову и подать все, что она попросит. Тотчас она открыла краны, и вода с шумом ударилась в мраморное дно. Вскоре ванна наполнилась: Лейла залезла, постепенно опускаясь, в воду. Но едва горячая вода коснулась ее сосков, молодая ханум вскрикнула и привстала. Застыдившись, она жалостливо взглянула на старуху. Та успокоила:
— Пройдет, Лейла-джан... Поболит немного, и все пройдет...
— Не пройдет, — закусив губу, еле выговорила Лейла, и обильные слезы покатились из ее больших глаз. -— Он такой маленький, как же его кормить будут... — Из груди молодой матери вырвалось горестное всхлипывание.
— Ах, ханум, — с горестным участием пролепетала старуха и начала ее утешать.
В то время, как Лейла мылась в бане, Мир-Садык успел побеседовать е госпожой и, спустившись, повел Назар-Мергена на хозяйственный двор. Они остановились у длинного сарая, из которого несло падалью. Днем здесь разматывали шелковичные коконы рабыни хана. Они только что окончили свой дневной труд и, готовясь ко сну, суетились в тесных пристройках. Мир-Садык спросил у прохаживающихся вдоль стен фаррашей, где живет семья туркменского хана Назар-Мергена. Один из фаррашей указал на приоткрытую дверь в маленькую келью. Там горела свеча.
— Пойдем, — сказал Мир-Садык.
Назар-Мерген, обогнав перса, отворил дверь и словно застыл на пороге. Жена его — худая, как высушенная дыня, сидела на голом полу, а около нее стояли на коленках его дети. Все трое. Мать раздавала им из глиняной миски намоченные в воде кусочки лаваша. Дети, как голодные волчата, бросались за каждым куском, тискали его в рот, глотали не разжевывая.
— Ой, Сенем-джан, ты ли это? — проговорил хриплым голосом Назар-Мерген и перешагнул порог.
Женщина сначала испугалась. Но тут же вскочила, вскрикнув «отец, наш!», кинулась к мужу. Обнимая ее, Назар-Мерген чувствовал, как облепили его ноги малыши. Тот, что побольше — восьмилетний, — хватался за локоть, а двое других обняли колени.
— Отец наш пришел! За нами пришел! — радостно приговаривала жена Назар-Мергена и заглядывала ему в глаза.
— Пришел, пришел, — отвечал он, стыдясь ее ласк.— Скоро возьму вас отсюда... Вот приедет Гамза-хан...