— И еще, ашраф, у меня к вам просьба: мне нужны две тысячи четвертей риса.
— Валла! — удивился Гамза-хан. — Зачем так много?
— Ашраф, этим летом я перенес мое заведение в Астрахань и расширил торговлю. Теперь купцы Московии и Петербурга пользуются моими товарами. Две тысячи четвертей для них — это даже мало. Я купил большое поместье, моим частым гостем стал сам губернатор.
— Молодец! — заинтересованно воскликнул Гамза-хан. — Не тот ли губернатор, который засадил в острог Данияра?
— Да, это он, ашраф. Губернатор Бухарин. Тогда мы проиграли дело потому, что не было хороших связей с ним. Но теперь я понял: надо жить рядом с губернатором, если хочешь во всем преуспевать. И другая необходимость поселила меня там. Кият-хан через Ярмол-пашу пытается захватить рыбные култуки. Но если Бухарин будет есть мой плов, то, я думаю, Кият-хан ничего не добьется. Пятьсот четвертей Бухарину замажут рот. — Багир-бек засмеялся, разглаживая бородку.
— Да, вы преуспеваете, Абу-Талиб, ваш голос мягче воска и слаще меда. Преуспевать вам и впредь. Приготовьте купчую на рис, поставлю печатку, — согласился Гамза-хан.
— Ашраф, я на всякий случай уже приготовил.
Гамза-хан вскинул голову, засмеялся. Багир-бек достал купчую и протянул ее хану.
Во второй половине дня Гамза-хан обошел свои владения. Ночь провел с Ширин-Тадж-ханум.
Говорили о Лейле:
— Что теперь будет с бедняжкой? — плача, вздыхала госпожа,
— Счастье ее аллахом отрублено, — отвечал Гамза-хан. — Но жизнь Лейлы в наших руках. Надо найти человека, который мог бы стать ее мужем.
— Ох, хан, нелегко ей, бедняжке, — вздыхала Ширин-Тадж-ханум.
— Вытерпит! Все в руках аллаха!
У двери спальни стоял евнух и прислушивался к разговору. Глаза его холодно поблескивали.
Рано утром Гамза-хан распрощался и выехал со двора.
Над улочками Астрабада поплыли желтые облака пыли: наемная армия Джадукяра двинулась в Тавриз.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ТЕСЕН МИР
Киржим пальвана, обогнув южную оконечность острова, вышел б море и остановился в полуфарсахе от берега. За бортом покачивались поплавки рыбацкой сети. Кеймир стоял на носу судна, командовал. Меджид и Смельчак заводили сеть. Действовали они сноровисто, ловко, но снасть тяжело поддавалась. По всему было видно — улов не маленький. Вот Смельчак подал конец сети пальвану, и тот, выпрямившись во весь рост, удивленно воскликнул:
— Посмотрите, кажется, опять урусы!
Взглянув в морскую даль, Смельчак и Меджид увидели два больших корабля. С надутыми парусами они плыли от Дервишской косы к северному мысу острова.
Рыбаки лихорадочно заработали руками, вытягивая улов. Рыба вместе с сетью тяжело плюхнулась на дно киржима, забилась, закишела под ногами. Кеймир выправил парус и повел судно к берегу.
— Кият вернулся, — сказал он.
Следуя мелководьем, киржим прошел проливом между Дервишем и Челекеном, свернул налево и оказался в небольшой бухте. Выбросив сеть с уловом на песок, рыбаки быстро направились к кибиткам. Издали было видно, как на русских судах опустились паруса, и к берегу один за другим поплыли баркасы.
Пока друзья шли к кочевью, там уже собралось множество народу. Дымились тамдыры и котлы: женщины готовили плов и шурпу, кипятили чай, пекли чуреки. Около входа в белую Киятову кибитку стояли вооруженные казаки. Они близко на подпускали никого. Кеймир догадался: «Кият угощает Урусов».
Шли толки, что русские привезли много хлеба. От кибитки к толпе и обратно беспрестанно бегал Атеке — приносил свежив вести. Не успел народ «проглотить» слухи о хлебе, как стало известно о договоре с ак-патшой: «Будут теперь по три, четыре раза в год приходить к острову русские корабли, привозить хлеб и добро разное, а туркмены станут продавать урусам нефть и соль».
К вечеру русские офицеры вместе с Киятом и другими ханами вышли наружу. Пальван, растолкав толпу, приблизился к Муравьеву:
— Хов, Мурад-бек, помнишь меня?
Полковник курил чубук. Затянувшись и выпустив клубы дыма, он улыбнулся:
— Как не помнить? Помню. Только почему ж ты из сукна, какое тебе подарил, халат не сшил?
Кеймир засмеялся, польщенный тем, что Муравьев узнал его. Он пустился в объяснения, что сукно променял на коня, на коне ходил в аламан, привез себе жену, а теперь остался от нее только сын, — но сбоку подошел Кият, процедил сквозь зубы:
— Уходи отсюда и не появляйся... С тобой у меня разговор еще впереди...
Удрученный столь внезапной нападкой, пальван потоптался на месте и пошел прочь. Всю дорогу думал: «Чем же я мог прогневить хана? Может, за свою Тувак боится, не хочет, чтобы я подходил к его кочевью? Или — того хуже: наговорили, что заглядывался на нее?» Войдя в кибитку, он лег на спину, посадил малыша на грудь. Забавлялся с ним и все время думал: «что могло случиться?»