— Ладно, не вымаливай милостыню. Знаю, что не все люди пьяницы. Иван Александрович говорил мне, что посылал тебе летучую в Баку с приказом наградить команду экспедиции?
— Я получил приказ я деньги. Рядовому составу роздал по три рубля серебром, унтер-офицерам — по пять. Получено было от Ивана Александровича указание насчет Киятова сына. Ныне он ежесуточно получает по три рубля серебром.
— С охотой отдал сына Кият? — спросил Ермолов. — С величайшей охотой! Кият боится, как бы вовсе не потерять с нами связей. Да и желание его обучить сына грамоте велико. Кстати, от Кията вам письмо, — Муравьев достал из сумки исписанный листок с печатью. Ермолов вслух прочитал первые строки:
«Вступив уже с родственниками и приближенными моими под высокое покровительство Российской империи, желаю служить вам, жертвуя собой...» «Командующий оторвался от письма, сказал: — Ты вот что. Приготовь доклад о поездке, послушаем.
Вечером, возвратись домой, Муравьев застал в комнате Якши Амулат-бека. Они только что окончили вечернюю трапезу — на ковре стояли пиалы и сахарница со сладостями, Оба были в бешметах и круглых шапках, в начищенных до блеска сапогах — видимо, собирались на прогулку. Амулат элегантно поклонился полковнику:
— У меня в Тифлисе есть родственник, я хочу познакомить с ним Якши-Мамеда.
— Ну что ж, пусть идет, — согласился Муравьев, входя в кабинет и думая, что пора садиться за отчет о поездке.
Однако в тот вечер заняться делом ему не удалось — пришел Верховский, пригласил к Ахвердовой:
— Небольшая пирушка. Там я тебя познакомлю кое с кем.
— С удовольствием, Евстафий Иваныч. С величайшим удовольствием!
Тотчас они вышли на улицу и остановили извозчика.
Дом покойного генерала Ахвердова глядел на дорогу множеством окон, балконами и величественным порталом. Вечернее солнце скользило по жестяной зеленой крыше в верхушкам голых деревьев. Коляска въехала во двор и остановилась. Отсюда открывался вид на Куру. Прямо от галереи начинался пологий склон — весь в деревьях и виноградных лозах. Тут и там сиротливо стояли беседки со скамейками. Ближе к дому — флигель: в нем жила семья князя Александра Чавчавадзе. Приезжая из Карагача, он останавливался здесь у жены, которая почти не выезжала из Тифлиса; она была задушевной приятельницей генеральши.
Дом Ахвердовых всегда был предоставлен гостям. Здесь очень часто собирались свитские; проводили время в играх и беседах, устраивали литературные вечера. Иногда перед: гостями выступали самодеятельные артисты. На вечерах частенько присутствовали самые почтенные люди Тифлиса: князья Орбелиани, Бебутов, Мадатов, предводитель дворянства Багратион-Мухранский, генералы Горчаков, Вельяминов. Заходил сюда в Алексей Петрович. Гостеприимство хозяйки ему особенно нравилось, и он подарил ей свои клавикорды, которые теперь стояли в гостиной. Оттуда доносились мелодичные звуки.
В прихожей Муравьева и Верховского встретила сама Ахвердова. Тридцатилетняя красавица в длинном декольтированном платье с радостью и упреками, что заставляют себя ждать, живо подошла к офицерам, помогла им снять сюртуки.
— Ах, Николенька, мы так ждали вас еще вчера! Едва вы приехали, как мне стало известно...
— Вчера не мог, Прасковья Николаевна. Забот множество,— отвечал Муравьев, стыдясь ее навязчивой ласки.
На пороге гостиной он остановился, мельком окинул собравшихся господ.
— Как вы находите мой уголок? — спросила генеральша.
— Прелестное гнездышко, — с улыбкой ответил Муравьев и вошел, здороваясь со знакомыми с незнакомыми гостями хозяйки. Два путешествия Муравьева давно уже сделали его личностью приметной в обществе. Еще никто его не видел после поездки, и все с душевностью пожимали ему руку, поздравляя со счастливым возвращением.
Отдав дань почтения господам, Муравьев подошел к столику, за которым сидел Верховский, к опустился в кресло. В глубине гостиной на клавикордах играла дочь покойного генерала Ахвердова, Софи. Рядом стоял Грибоедов.
Девочка, с распущенными волосами, перевязанными голубой лентой, играла не очень искусно, да и вовсе не старалась. Держалась она довольно хладнокровно, будто в гостиной никого не было. Скорее всего она сознавала, что никто на нее не обращает внимания: все заняты друг другом.
Александр Сергеевич, разглядев офицеров, подошел к ним.
— Рад видеть вас, Николаи Николаевич, живого в невредимого в наших кругах, — приветствовал он Муравьева, пожимай руку.