— Вполне возможно, — согласился Ермолов. — Вот и я тоже думаю: нельзя ли по руслу добраться до Хивы?..
— Ну нет, Алексей Петрович... Оно лишь частично заполнено водой, да и то вблизи моря... Дорога в Хиву идет через сплошные пески.
Ермолов подошел к карте, задумавшись, смотрел на белое незакрашенное пространство между Каспием и Амударьей. Не верилось ему, что столь тяжел путь в Хиву.
— Тут у нас, на Кавказе, дороги небось похуже, — грубовато произнес он. — По горам да по ущельям лазим.
— Дорога в Хиву трижды труднее, Алексей Петрович. Притом места дикие, совершенно безжизненные. Мой поход на Балханы ничего утешительного не принес. Балханы — горы голые. Трудновато будет с постройкой укрепления на том берегу. Лес придется везти из России.
Ермолову не понравился ответ Муравьева. Раскурив трубку, он несколько раз подряд затянулся, сказал:
— Ладно, посмотрим... Теперь ознакомь нас, чем богата земля туркменская.
Муравьев с досадой подумал: «Мечтает о походе в Индию, а сам в какой уж раз спрашивает бог знает о чем».
— В бытность мою на Челекене, — монотонно и без интереса заговорил Муравьев, — главным промыслом иомудов была черная нефть. Ежегодно ее вывозится до тридцати тысяч пудов. В основном в Персию.
— Есть ли перспективы увеличения добычи? — спросил доселе молчавший Вельяминов.
— Разумеется. Туркмены не добывают и сотой доли запасов.
— Что еще полезного на острове? — спросил тут же Ермолов, сузив от дыма серые, с красными прожилками глаза.
— Ну, нефтакыл, например, Алексей Петрович... Можно сказать, это нефть в твердом виде. Служит она островитянам для освещения. Прежде ее туркмены вывозили в Хиву и Бухарию, ко нынче торг сей прекратился, по случаю войны в тех местах.
— Много ли этого самого нефтагиля? — искаженно произнес Вельяминов.
— Да уж вестимо много, Иван Александрия. Сколько нефти, столько и нефтакыла.
— Соль, говорят, еще есть? — снова задал вопрос Ермолов.
— Есть и соль, Алексей Петрович, — с некоторой обидой отозвался Муравьев и вдруг не выдержал, сказал: — Смею вас спросить, ваше высокопревосходительство, для чего сей маскарад? Кому нужны сии экономические выкладки?
— Царю, — просто и с величайшей готовностью ответил Ермолов. — На голом песке он крепость не разрешит строить. Суть жизненных явлений, дорогой Николай Николаевич, в том и заключается, что, теряя одно, человек приобретает другое, более ценное.
— Но это же политика чуждая, Алексей Петрович,— усмехнулся Муравьев. — Я. например, считаю свою миссию в Средней Азии более благородной.
— И считай, Николай Николаевич, — заверил Ермолов. — Общество так и смотрит на тебя, как на первооткрывателя. А меня, например, должность моя обязывает ответить на прямой вопрос, поставленный государем: «Что дадут нам Туркмения и Хива?» Вот я и хочу, через посредство твоих познаний, сообщить государю о тех выгодах, кои приобретет Россия на восточном берегу Каспия.
Муравьев задумался.
— Итак, дальше, — строго выговорил Ермолов. — Что еще, кроме нефти, смолы и соли, мы можем вывозить в Россию? Коней — можем?
— Пока нет. Ахалтекинские кони в глубине туркменского материка: в стране гокленов и в Аркаче.
Разговор складывался явно не в пользу Ермолова, и он поспешил закруглить его:
— Словом, я так полагаю, господа, — поморщившись, произнес он и встал. — Государю мы ответим, что край сей богат всякой всячиной и только леса нет на устроение. Попросим, дабы ссудил несколько транспортов сосны, жести и прочих товаров, а там видно будет.
Алексей Петрович кивнул, давая понять, что заседание закончено. Заговорил о другом. Вельяминову он велел тотчас отправить документы поездки в Министерство иностранных дел, приложив к ним записку об экономических выгодах торговли с туркменами. Муравьеву, когда выходили, сказал:
— Вчера видел твоего аманата. Негоже выглядит. Бородища черная, как у дьявола, и бешмет выцветший. Пришли его сюда, выпишу сукна. Только пусть явится без бороды.
Муравьев откланялся и ушел, счастливый, что рассчитался за поездку и что теперь ему наверняка вручат строевой полк. Только когда этот день наступит?
Воскресенье было солнечным. Весна во всю уже буйствовала в горах. Леса оделись в зеленое. На склонах появилась живность: лошади, козы, овцы. По берегам Куры двинулись с ружьями за плечами охотники, засидевшиеся за зиму. Косяки птиц летели над Тифлисской котловиной и опускались где-то за городом, на речных разливах. На подсохших кизячьих крышах забавлялась детвора. На папертях церквей грелись монахи. Лихо по улицам катились господские кареты.