В день отъезда Амулат подарил на прощание Якши-Мамеду свою черную бурку. Якши-Мамед накинул на плечи аварца свой шелковый халат. Расстались с нескрываемой грустью: оба чувствовали, что вряд ли им удастся еще раз встретиться. Уже отстав от коляски, Амулат крикнул и помахал рукой:
— Не забывай, о чем тебе говорил! Муравьев спросил:
— О чем он просит не забывать?
— О дружбе, — не сразу отозвался Якши-Мамед и насупился.
Ехали по предгорной равнине, минуя небольшие аулы. Тополя, серые сакли виднелись то тут, то там. Первый ночлег устроили в Конак-Кенте, у тамошнего бека. На следующий день пересекли один из отрогов Главного кавказского хребта. Дорога потянулась через ущелья, по краю которых неслись, шумя и пенясь, бурные потоки. Теснины сменялись каменистыми равнинами. Тянулись желтые, позолоченные осенью кавказские леса.
После многодневного перехода остановились на казацком посту. Застали здесь отряды ширванского, нухинского и карабахского беков. Проводив Ермолова в Шушу, они возвращались по домам. Заночевав у начальника поста, Муравьев снова двинулся в путь и прибыл в Шушу, встревоженную и гудящую, как пчелиный улей.
Он еще не успел слезть с коня, как к нему подъехал генерал Мадатов. Засмеялся сыто:
— Все вороны слетаются на пир!
Муравьев сразу понял, что низложен еще один хан. Поморщился от того, что некстати появился тут, но разговор поддержал. Поздоровавшись, ответил:
— Слетаются вороны к главному ворону — и у каждого свое. Проводите меня, Валерьян Григорьевич, к самому.
— Эй, адъютант! — крикнул Мадатов. — Проводи полковника к командующему.
Несколько конников пристроились позади Муравьева, адъютант — сбоку, и кавалькада рысью поскакала по узким каменистым улочкам Шуши в гору. Штаб командующего расположился во дворце бежавшего хана.
Ермолов принял тотчас. Как всегда обнял, расцеловал трижды. В полевой генеральской форме, запыленный после долгого путешествия, он оглядывал Муравьева и его подопечных туркмен, похохатывая довольно:
— Ну, молодцы, молодцы. Закончили, стало быть? Вид у всех, я бы сказал, отменный. Вот и Якши-Мамед вовсе от бороды отвык. Без нее, видно, легче. Легче без бороды? — спросил он в упор Якши-Мамеда,
— Не знаю, ваше высокопревосходительство.
— Плохо, что не знаешь. Значит, придется тебе еще с годик пожить среди русских. Как поймешь, что борода — лишняя обуза, тогда и об отъезде поговорим. Хлопотал твой папаша, чтобы отправил я тебя, но теперь погожу.
Якши-Мамед помрачнел. А Ермолов уже перевел взгляд на Муравьева и с легким недовольством произнес:
— А тебе, Николай Николаевич, негоже не знать уставов. Как ты посмел георгиевского кавалера Износкова засадить под арест?
— Так ведь пил беспощадно, все работы свернул!
— Все одно нельзя. Лишку хватил. Ну да ладно, это Я к слову. Выкладывай, что у тебя, чтобы еще раз не возвращаться к делам.
Муравьев коротко доложил о строительстве крепости, о прекращении работ и сдаче дел майору Асееву. Ермолов, выслушав, сказал:
— Ну что ж, отдохни да отправляйся в Тифлис — принимай 7-й карабинерный.
— Слушаюсь, Алексей Петрович.
На другой день Муравьев с Якши-Мамедом отправились в дом подполковника Реута — взглянуть на Джафар-Кули-хана, который, по словам Ермолова, домогаясь власти, сделал самострел и был уличен в мошенничестве. Дом был окружен солдатами. В парадные двери входили и выходили женщины, прикрыв лицо чадрой. На вопрос Муравьева: «Кто они и зачем здесь?» — Реут ответил:
— Жены пришли проститься.
Войдя в комнату, Муравьев увидел Джафар-Кули, сидящего на кровати. Возле него стояло несколько женщин.
Рука у наследника была забинтована, глаза пылали сухим блеском.
— Вот к чему приводит бесчестье, — тихонько сказал Муравьев, указывая на арестованного. Якши-Мамед ухмыльнулся.
Дня через два Муравьев и оба туркмена выехали. В дороге на Поджалинском посту повстречались с начальником канцелярии Могилевским и братом командующего — Петром Николаевичем. Они торопились в Шушу для описи ханства. Муравьев с неприязнью вспомнил слова Мадатова и подумал: «Вот уж действительно вороны... чуть почуяли добычу — летят».