В дороге пальван разузнал об участи двух своих друзей, пропавших в Астрабаде. Смельчака убили, а Меджид, оказывается, жив! Работает на рисовых полях, кормит шелковичных червей, делает все, что заставят.
— Меджида тоже отпустишь! — сказал пальван.
Мир-Садык согласно мотнул головой и пояснил, что Меджида вернуть легче всего, только как это сделать? Через кого? И пальван призадумался: не отпускать же самого Мир-Садыка.
Тянулся песчаный берег, плескались синие волны. Киржимы, будто чайки, неслись в синеве. Разговоры, песни, смех долетали с парусников до берега, но никого не пугали они: некому было пугаться.
Последний вечер пути застал челекенцев в десяти фарсахах от острова. Конечно, лучше было причалить к берегу, к своим кочевьям днем, тем более, что возвращались победителями: люди встретили бы с почестями. Но велика была жажда людей ступить на родимую землю, под родной кров, обнять жен и детей. И пальван, уступая настоятельным просьбам, решил не останавливаться. По расчетам, к Челекену должны были прибыть в полночь или чуть позднее. Причалили перед рассветом.
Тишина была нарушена суетливым гомоном прибывших да окриком сторожа, который бесстыдно спал, обняв ружье, и проснулся, когда йигиты уже начали высаживаться. В кочевьях никто не проснулся. Парни сели на лошадей и отправились всяк к своей юрте.
Молча, чтобы не разбудить мать и соседей, пальван вывел из киржима коня и велел вылезать Мир-Садыку.
Курбан проводил пальвана, подгоняя перса до самой кибитки, и отправился к себе. Кеймир по-хозяйски привязал к агилу скакуна, отвел от него подальше верблюда. Затем к териму второй — черной кибитки привязал пленника Подойдя к другой юрте, где спали мать с внуком, Кеймир заглянул в щелку и увидел красные уголья в очаге. «Видимо, спать легли поздно, — подумал пальван и негромко позвал:
— Эдже, открой... это я.
Чуток сон матери. В темноте тотчас скрипнул засов. Кибитка осветилась тусклым огоньком свечи Кеймир обнял мать и, еще не разомкнув объятия, увидел через ее плечо привставшую с постели Лейлу. Вскрикнув, она вскочила на ноги и оказалась в сильных теплых руках мужа.
— О, ханым! — с мучительной радостью выговорил он. — Не сон ли это?
— Нет, нет, Кеймир-джан, не сон, — заговорила она, плача, и слезы ее полились ручейками по лицу. — Мы убежали... Меня спас Джин...
Грубоватый пальван, всегда стеснявшийся женских ласк, прижимал к груди жену, гладил ее черные, перевязанные лентой волосы, поднимал подбородок и целовал в мокрые глаза, в щеки, губы. Раньше он много раз слышал изречение: «С сердца свалился камень», но не верил, что такое бывает. Теперь поверил.
Слезы радости — вот высшее счастье. И разве передашь это счастье словами! Мать выскочила во двор, чтобы развести огонь под казаном, и долго не возвращалась. Лейла, высвободившись из объятий, отодвинула спящего сына к териму, легла под одеяло и с замирающим сердцем следила за тем, как раздевался Кеймир. Отвыкшая от него, она с дрожью в голосе выговаривала каждое слово;
— Веллек-джан не узнал меня. Бедная я. Если бы ты знал, как трудно мне было без него.
— А без меня, ханым? — Кеймир стыдливо засмеялся, опустился на колени, повалился на бок и притянул к себе Лейлу. — Ох, ханым, — губы его коснулись оголенной груди, а руки заскользили от колен к бедрам...
— Эдже зайдет, — зашептала она, трепетно прижимаясь к нему всем телом. Эдже, — но он не слышал ее. В голове у него кружилось и звенело...
Изнуренные лаской, они некоторое время лежали молча. Немного остынув, Кеймир сказал:
— Лейла, теперь расскажи, как тебе удалось бежать. О каком Джине ты говоришь?
— Ах, Кеймир-джан! — Лейла положила голову ему на плечо, из глаз у нее покатились слезы.
Рассказывала она долго, останавливаясь на мельчайших подробностях. Кеймир мысленно видел каменный дворец Гамза-хана, фонтан, розы, Ширин-Тадж-ханум, евнуха Джина, представил, как падал с крыши Смельчак, застреленный стражником. Лейла ни разу не упомянула Муса-бека, о котором говорил пленный Мир-Садык, и пальван подумал, что жена скрывает от него знакомство с ним.