— Ладно, рейят, — произнес сурово Кеймир, — пойдем.— Он отомкнул цепь от терима и повел пленника к берегу моря. Посадив его в киржим, быстро поднял парус и велел Черному Джейрану столкнуть судно с мели.
Евнух налег плечом, и парусник, закачавшись на волнах, пошел вдоль берега.
Несколько дней подряд к кибитке Кеймира шли батрачки и их жены из соседних кочевий — поздравить пальвана и его мать с возвращением радости. Бостан-эдже угощала гостей чаем и катламой, говорила о благоволении аллаха к их дому. Женщины охотно слушали старуху, но с еще большим интересом разглядывали Лейлу — белолицую красавицу с черными густыми бровями и пухлыми губами, похожими на два лепестка розы. К евнуху женщины питали недоверие. Крутоплечий, гололобый, с косицей, Черный Джейран все больше напоминал породистого инера, но не кастрата. Напрасно Бостан-эдже рассказывала о трагическом случае, какой произошел с ним.
Внешне гостьи будто бы жалели евнуха, но смотрели на него, как на шайтана, вырвавшегося из ада, чтобы напугать на этом свете живых. Одна лишь Кейик-эдже заглянула на евнуха по-иному. Как-то приехала она со слугами к Бостан-эдже, честь-честью поздравила ее с возвращением невестки, угостилась и тотчас попросила, чтобы ей показали шайтана.
— Аю, Кейк-эдже! Да какой же он шайтан? — обиделась старуха. — Душа у него, как у новорожденного. Его не обидеть — он тебе век служить будет. — Бостан-эдже повела знатную гостью к черной кибитке, где трепал овечью шерсть Черный Джейран. Остановившись поодаль, жена Кията с пониманием дела разглядывала евнуха, и с каждой новой секундой ее охватывало честолюбие. «Именно богатых ханш и отличает от простых женщин то, что они содержат собственных евнухов», — думала она с завистью. Заговаривать, однако, о том, что могла бы купить евнуха, Кейик-эдже сама не стала. Ушла, пожелав счастья и благополучия этому дому. А на другой день явился от Кейик-эдже слуга. С деловитым видом подсел он к Кеймиру, порасспрашивал о том о сем и предложил:
— Кеймир-джан, извини, если скажу тебе неугодное. Но я — раб своей госпожи и должен выполнять все ее повеления.
— Говори, я не обидчивый, — отозвался с безразличием пальван.
— Кейик-эдже хочет, чтобы ты продал ей Черного Джейрана.
Пальван свирепым взглядом окатил слугу, но от ругани удержался. Подумал: «Что возьмешь с батрака, тем более — он извинился, прежде чем высказать пакость!» Из груди пальвана вырвался холодный смешок:
— Я людьми не торгую. А если бы торговал, то все равно на этого евнуха не имею никакого права. Я — не господин ему. Он сам ко мне пришел, по доброй воле, да еще счастье мое с собой принес,
— Кеймир-джан, тогда позволь, я поговорю с евнухом сам?
— Это твое дело, — усмехнулся Кеймир и встал, провожая настороженным взглядом слугу, который направился к черной кибитке. Пальван видел, как посланник Кейик-эдже подошел к кибитке, вызвал евнуха, стал говорить ему что-то. А дальше произошло то, что даже не предполагал увидеть Кеймир. Евнух поставил руки на бедра, присел на корточки, захохотал, снова выпрямился, схватил слугу за ноги, раскрутил и бросил к агилу. Тот перевернулся несколько раз через голову и с паническим воем кинулся бежать прочь. Пальван, ошеломленный происшедшим, сначала перепугался, а потом закатился смехом, Бостан-эдже и Лейла, выбежавшие на смех Кеймира, никак не могли понять, что произошло. А когда узнали, обе присмирели. Бостан-эдже сказала, качая головой:
— Ох, Кеймир-джан, как бы эта Кейик не наслала на нашу голову беду. Власть у нее, сынок. Нажалуется Кият-хану.
— Ничего, эдже! Пусть у них власть. Но кто им дал право покупать чужие души?
О случае с покупкой евнуха стало известно во всех кочевьях острова. Батраки откровенно посмеивались над старой ханшей и хвалили Черного Джейрана. Булат-хан,
Мулла-Каиб и другие старейшины зло переговаривались: что и говорить, смелыми стали бедняки, дело до рук дошло. Ну, ничего, приедет Кият — во всем разберется.
Кеймир раньше всех других забыл о происшествии на его подворье. С евнухом теперь они были самые близкие друзья. Делил с ним все пополам. Кеймир даже отдал ему единственное теплое, шерстяное одеяло. За евнуха пальван не боялся. Больше беспокоило поведение Лейлы, С того дня, как увидела она Мир-Садыка, страх поселился в ней. По вечерам, едва начинало темнеть, она брала на руки сына и скрывалась в кибитке. Бостан-эдже пекла в тамдыре чуреки, кипятила чай на очаге, а Лейла боялась выйти, чтобы помочь ей. Сначала Бостан-эдже смеялась над странностью Лейлы, потом пообижалась немного, а теперь заговорила о табибе: не полечить ли невестку? Страшный дэв поселился в ее теле, мутит, пугает. Ночами ми Лейла, прижимаясь к Кеймиру, упрашивала} — Уедем отсюда. Мне страшно... Слышишь вой? Кеймир прислушивался к ночи, но ничего постороннего не улавливал его слух. Гудел ветер, шумело море, ревели ослы — все было обычным. — Ханым, почему ты трусишь? — смеялся он с тревогой. — Когда я здесь, разве кто-нибудь посмеет тебя тронуть?