Сразу же по приезде с линии Ермолов немедленно приступил к «залечиванию ран». Уже на другой день из Манглиса был вызван Муравьев. Генерал не сказал ему, что за ним установлена слежка, что есть какое-то указание насчет его персоны, а только предложил взять из полка две роты и отправиться в Караклис. Муравьев попытался выяснить, отчего столь спешные и неотвратимые меры, но Ермолов только вздохнул и отвел взгляд:
— Выполняйте приказание, полковник!
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство! — с нескрываемой обидой произнес Муравьев и повернулся, чтобы уйти.
— Постой! — хмуро окликнул Ермолов и, подойдя ближе, покачал головой:
— Надеюсь, Николай, понимаешь, в какую сторону колесо завертелось? С глаз подальше — так оно лучше будет.
— Понимаю, Алексей Петрович,— не сразу отозвался Муравьев.
— Ну, иди.
На другой день вдогонку Муравьев получил предписание командующего:
«Если ваше высокоблагородие находитесь на Манглисе, предписываю тотчас отправиться в Караклис, где найдете мои предписания...»
Приказ пришел в тот момент, когда роты готовились в поход в солдаты укладывали в повозки всевозможный скарб и провиант. На одной из фур громоздилась в разобранном виде белая туркменская кибитка. Муравьев взял ее с собой.
ГОСУДАРЕВЫ ПОСЛАНЦЫ
Муравьев едва успел приехать в Караклис, как пришло известие: персы атаковали Мирак. Вторглись на рассвете. Посеяли панику. Русские в беспорядке начали отступать, оставляя селения.
В Караклис потянулись солдаты с разгромленных пограничных постов, и Муравьев взялся формировать роты, чтобы укрепить город. Въезды обратились в ямы и траншеи. Поперек улиц встали полковые фуры, арбы, фаэтоны, которые отовсюду катили местные жители. Ночи проходили без сна, в тревоге.
Персы предприняли несколько атак. Каджарская конница размахивала саблями у самых стен. Гарнизон стойко отбивал налеты, но пришел приказ командующего отступить. Ночью войска и население покинули город. После нелегкого перехода по горам роты закрепились в Джелал-Оглу.
В то время как основные силы эриванского сердара Гасан-хана атаковали русский лагерь, отряд из четырехсот всадников окольными путями — по горам и ущельям — вышел к Борчалу, разорил несколько деревень и напал на немецкую колонию Екатериненфельд. Персы и на этот раз не изменили себе: ворвались на улицы немецкой деревни в предрассветный час, когда их никто не ожидал. Большинство селян было изрублено прямо в постелях или дворах, остальную часть, в основном женщин и детей, каджары угнали в плен.
Наступление персиян продолжалось весь июль и август. Войска Аббас-Мирзы захватили большинство территорий Восточного Закавказья. Двенадцать русских батальонов, рассеянных по границе, неся потери, с трудом сдерживали натиск. В Тифлисе царил переполох: формировались добровольческие отряды грузин, переправлялись войска на Аракс из Дагестана, ждали подкрепления из Петербурга и приезда генерала Паскевича. Ходили разнотолки об участи князя Меншикова. Одни говорили, что шах истребил русское посольство, другие распускали слухи, что Меншиков бежал морем в Астрахань. Но были далеки от правды и те и другие.
В последний день августа, когда Муравьев осматривал развалины старой крепости Лори, думая превратить ее в оборонительный рубеж, прискакал вестовой и сообщил, что из Персии возвращается Меншиков. Тотчас Муравьев вернулся в Джелал-Оглу встретить князя.
Посол со своей свитой приехал перед вечером. Вспотевшие и запыленные дипломаты выглядели так, будто вырвались из преисподней. Муравьев осведомился, где приготовить свите жилье: в крепости или здесь, в лагере? Сам же подсказал, что в лагере, пожалуй, безопаснее. Меншиков устало согласился:
— Да, да, голубчик. Конечно, здесь. Поставьте шатры возле вашей юрты.
Когда приезжие разместились, посол заглянул к Муравьеву.
— О, у вас тут не дурно! А в шатре духота — дышать нечем...— князь оглядел своды кибитки, спросил вдруг: — Ермолов жив?
— Да, ваша светлость, жив,— удивленно ответил полковник.— Что, разве были какие-то слухи?
— Нет, нет, что вы! Просто голова его оценена в пять тысяч туманов. Аббас-Мирза нанял человека и давно послал его в Дагестан за головой командующего. Я предпринимал попытки предупредить Ермолова об этом, не увы, все мои письма перехватывались персами. И вообще, господин полковник, я считаю чудом, что бог помог мне избежать верной гибели.