— Надеюсь, князь, вино и закуска вам по вкусу? А то ходят слухи, будто вам все не нравится и вы заносите это на листок, дабы донести государю.
Франтоватый, белолицый, при эполетах и аксельбантах, Долгоруков сильно смутился, но запираться не стал и возразил с вызовом:
— Донос — понятие растяжимое, генерал. Например, я не могу назвать доносом рассказы с вашей недавней расправе с пленным муллой.
Командующий как-то чересчур внимательно посмотрел на флигель-адъютанта, и все остальные перестали есть. Об истории с муллой знали все. Это произошло на другой день после разгрома немецкой колонии персиянами. К командующему привели пойманного предводителя персиян, который оказался муллой. Генерал приказал повесить его за ноги вниз головой. Тут же в центре Тифлиса соорудили виселицу и выполнили приказ командующего. В устрашение всем другим, кто попытался бы грабить, насиловать и истязать, мулла висел до самого вечера. Кровь залила ему глаза. Однако он нашел в себе силы, раскачался на веревке и вылез на перекладину. Наблюдавший за висельником офицер приказал вновь обратить его в прежнее положение. Так он провисел всю ночь, но и утром в нем еще теплилась жизнь. При виде казненного у многих содрогалось сердце. Несколько офицеров отправились к Ермолову и потребовали, чтобы генерал дал приказ пристрелить муллу. «Повесьте его обыкновенным способом», — распорядился командующий.
Сейчас офицеры наблюдали то за Ермоловым, то за Долгоруковым. Молчаливый поединок длился сравнительно недолго, но друг другу было сказано все. Сначала торжествовал флигель-адъютант: глаза его горели насмешливо, и губы кривились. Затем они вдруг стали тускнеть в в них отразился испуг и даже страх. Это от того, что взгляд Ермолова, поначалу растерянный и жалкий, постепенно зажегся злым огоньком и, вновь похолодев, выразил беспощадность.
— А вы? — сдавленным голосом выкрикнул он, тотчас взял себя в руки и заговорил насмешливо: — Говорят, когда вешали тех пятерых, то у Рылеева, Каховского и Муравьева оборвались веревки. И будто бы Муравьев сказал: «Боже мой, и повесить-то порядочно в России не умеют». Так дозвольте вас спросить, князь, к чему понадобились гнилые веревки? Может, для того, чтобы дважды казнить приговоренных?
Долгоруков побледнел.
— Я жду ответа, князь, — потребовал Ермолов и добавил: — И не ждите от меня покаяния. Я казнил не менее опасного врага, нежели наши русские заговорщики!
— Позвольте мне уйти, Алексей Петрович, — шевеля ноздрями, поднялся флигель-адъютант.
— Сядьте, князь! — строго приказал Ермолов. — Ныне вы в моем распоряжении и, тем более, в гостях. Надеюсь, вы скажете о своих истинных намерениях. Не позволите же считать себя доносчиком! Вы... князь... дворянин русский.
— Цель моя отобразить истинную картину живив кавказской, — голосом сдавшегося противника ответил Долгоруков.
— Великолепно! — усмехнулся Ермолов. — Великолепно! Поедете со мной по Кавказу, взглянете на все своими собственными главами. Только, чур, не кривить. И давайте выпьем.
Устимович, напряженно следивший ва ходом беседы, облегченно вздохнул.
— Шампанского или рому? — спросил он, привстав.
— Налей, что покрепче, — сказал Ермолов, — Он первым поднял рюмку, чокнулся с Долгоруковым и предупредил: — Советуйтесь со мной, князь. И подальше от досужих сплетен.
Флигель-адъютант кивнул и выпил до дна.
На заре Ермолов с лейб-гвардии сводным полком и грузинской конницей выехал из Тифлиса и направился в Сторону Елисаветполя. Вперед был отправлен разъезд.
Войско прошло узким ущельем. Желто-зеленые Леса шуршали на склонах гор от порывов ветра. По выходе из ущелья взору открылась широкая долина, на юге которой едва виднелись синеющие хребты гор. Полк прибавил ход, расчленившись на батальоны, и к вечеру прибыл в Акстафу, где стоял малочисленный казачий пост.
Ермолов едва слез с дрожек, как казачий офицер доложил, что получено сообщение об уходе персиян из Шуши. Офицер послал в том направлении разъезд и теперь ждет известий. Ермолов решил, что этого мало, н отправил еще сотню казаков, дабы точно узнать о положении дел на гянджинском участке.
Разъезд возвратился с чрезвычайно важной новостью. В лагерь Паскевича от персиян переметнулся некто капитан Александров — ранее русский подданный. Нелегкая судьба бросила его из Тавриза в Багдад, затем опять в Тавриз. Теперь, дабы снискать прощения на родине, он отчаялся на геройский поступок — бежал от принца и сообщил о приближении персиян. Генерал-адъютант немедля построил свою семитысячную армию в батальоны и двинулся навстречу персам. По сведениям из штаба корпуса, персиян идет во много раз больше, нежели русских.