— Даш, хочешь сливянки? — спросил Кузьма, касаясь губами моего уха, прикрытого мокрыми волосами. Руки его в это время проверяли, где в моем животе спряталась щупальца осьминога. — Или сливовицы? Как у них там правильно говорить…
Правильно было вообще ничего не говорить, и я просто вывернулась в его руках и ткнулась носом в теплую грудь. Кузьма-то снял по дороге мокрую футболку, потому успел впитать в себя тепло заходящего солнца, а меня по-прежнему холодил сарафан. Он понял мой ответ и, вместо подаренной бутылки, потянулся к перекрученной бретельке, которая для виду малость посопротивлялась его пальцам, но через пару секунд я уже вытирала ноги о мокрую ткань сарафана.
— В душ? — спросила я безразлично: меня устраивал любой ответ.
— Потом…
Потом так потом…
Я чувствовала губами соль, подсушенную солнцем на его шее. Кузьма дернулся — ну почему он так дергается?
— Ты как соленая карамелька, — усмехнулся он, едва коснувшись моих губ.
Врет, соль с них точно смыло минералкой. Значит, выдал комплимент авансом и пошел по моему пути — добывать соль у меня на шее, и я зажмурилась, пытаясь унять пронзившую тело дрожь. Страх, желание, холод кондиционера, напротив которого мы стояли, — все сейчас стремилось затушить разгоравшееся во мне пламя, и я сама нашла губы Кузьмы, чтобы высечь новую искру.
— Тебе холодно?
Я кивнула, и он потащил меня за руку к кровати, которую утром успел застелить. Как он все успевает…
Мы не скинули покрывало — простыня не согреет, и юркнули через откинутый край в постель, точно в спальный мешок. Наши тела оказались теплее белоснежного хлопка, но он не остужал, а наоборот давал лишний повод усилить ласки. В полутьме одеяло светилось лунным светом, и придавала нашим лицам загадочную бледность, или просто мир не успевал вспыхнуть всеми красками в те короткие мгновения, когда я открывала глаза. Мы точно барахтались в белой пучине волн, и Кузьма все боялся, что я захлебнусь, если он хоть на мгновение выпустит мои губы из своих. Море бушевало, и я вкладывала в ответные поцелуи весь свой не многогранный опыт.
Да какой там опыт… Теперь кажется, что между поцелуем во втором классе и нынешними и не было ничего другого. А Кузьма так не думал, потому в ответ на мой напор с еще большим ожесточением втягивал в себя мои губы. Потолок сделался по-штормовому черным, а мы так и не перешли от поцелуев ни к чему другому. Но я сама продолжала целовать его, боясь спросить о причине промедления, потому что, мне казалось, я знала ответ — он боится, что мне снова будет больно. Кто знает, может так и будет…
Только эту боль я готова была выдержать с улыбкой, потому что сполна ощутила себя ведьмой, к которой подбираются языки пламени. Их искры ранили мою нежную кожу, точно тысячи мельчайших осколков. И когда я снова оказалась сверху в поиске ускользающей простыни, я накрыла ею нас обоих, будто парусом, и прошептала в губы Кузьмы, что сейчас сбегу от него купаться.
— Не убежишь. Я бегаю быстрее.
Его руки держали меня за шею, но я сумела выгнуться, отстраняясь от очередного поцелуя, и он беспомощно ткнулся губами мне в грудь.
— Кузь, чего ты тянешь?
Ничего не ответив, он откатился к краю кровати, увлекая за собой одеяло, но мне оно не было нужно и поползла я не за одеялом, а чтобы не выпускать Кузьму из объятий — когда он отдалялся даже на сантиметр, сердце сжималось чувством жуткого одиночества, которое владело мною ночами даже по соседству с сестрой. Пусть обнимала я, и всего лишь со спины, скрестив руки на его вздымающейся груди. Наше физическое единение на миг да переходило в духовное, затмевая мысли о конце отпуска, когда вся эстетика сосредоточится не на красиво сложенной салфетке, а в ровным рядком разложенных наборах постельного белья для чужих теплых постелей.
Когда Кузьма разорвал мои объятья, я снова почувствовала в груди предательский холод — пусть всего на секунду, но этого оказалось достаточно, чтобы содрогнуться всем телом. Еще секунда, и меня согрело новым поцелуем. Я снова радостно сомкнула руки, теперь уже у него на спине, и когда Кузьма потащил на нас край одеяла, я занырнула под него, словно под волшебный балдахин: никто ничего не увидит, никто ничего не узнает — мы в своем воздушном шаре, и пока горит огонь, шар из простыни не опустит нас с небес на землю. Не должен…
— Даш, только не молчи…
Кузьма бросил мои губы — распухшие, их невозможно было б закрыть даже при самом большом желании, но откуда взяться такому желанию, откуда? Дыхание сделалось настолько горячим, что лежи мы в ледяном иглу, на нас бы радостно капала со снежного свода весенняя капель, но мы были на юге, где жара к ночи только усиливается, и лишь к утру на лица ложится прохладная роса. Но до утра еще далеко, и если Кузьма и дальше будет мучить меня поцелуями, роса ляжет уже на груду пепла в форме свернувшейся змеи. Я извивалась под ним — его губы и руки превратились в острые шипы, и я мечтала от них спрятаться — куда угодно, пусть даже под кровать, собрав там влажным телом всю пыль.