— Вот… это и есть… самая высокая башня… Девичья…
— Что…
— Так называется… Девичья…
— Уф-ф. Попробую угадать. Девичьей эта башня, — наш герой взглянул на низенькую каменную арку, остатки фундамента, — ну, когда-то «башня», зовется по печальной легенде. Давным-давно один злобный консул, чудище кровожадное, приволок сюда моло-оденькую невесту. Из Италии, естественно. Ему отдали ее сребролюбивые родители за неслабый магарыч. Но сама бедная девушка любила молодого кудрявого конюха Джованни, оставшегося в солнечной Генуе. Джованни, не будь дурак, запил с тоски. А бедная девушка рыдала сутки напролет, никого не узнавая. Так что пришлось запереть ее в самой высокой башне, откуда она благополучно и спрыгнула. В пропасть. Финита, как говорится, ля трагедиа. Эй, тебе нехорошо?
Нина стояла вся пунцовая и тяжело дышала, еще не отойдя от подъема. Ветерок играет с волосами, собранными в хвост. Широко открытые, несмотря на яркое солнце, глаза мечут черные молнии — она напоминала глухо рокочущую Этну. За секунды до извержения.
— Значит, ты… значит, тебе смешно… но она ведь погибла от любви! Как ты не поймешь, она так любила, что не смогла жить! Чем жить с нелюбимым, лучше сразу в пропасть!
Он уже хотел рассмеяться и продолжать ерничать, но вгляделся в ее глаза повнимательней и… не стал. Что-то подсказывало ему, что не стоит смеяться над этим. Пусть это так по-детски, так наивно и прямо — эта вера в любовь, от которой можно умереть, но… Пусть это будет. Let it be, как спели в свое время the Beatles.
— Эй-эй, не обижайся, я пошутил. Неудачно, похоже.
— Как ты мог! Можно смеяться над всем, над всем, но смеяться над любовью… Я поняла, ты жестокий.
И она бросилась вниз. Не как невеста консула, правда, а просто быстро-быстро побежала.
— Нина, стой! Ты с ума сошла, убьешься!
И он бросился за ней, наш рыцарь без страха и упрека, а также без коня и лат. Догнал у самого края, схватил за руку.
— Стой, ненормальная!
— Пусти меня!
Она сильно дернула руку. От неожиданности — ведь он был уверен в силе мужского обаяния — он на секунду потерял равновесие… и понеслось! Они летели, как тот толстяк, на «пятой точке», только гораздо быстрее. Хорошо еще, что попали в отполированный каменный желоб, длиной всего метров пятнадцать. Но и на этой короткой дистанции летний бобслей — штука весьма неприятная. Особенно когда нет, собственно, боба…
Остановились они на твердом грунте, как и ехали — тандемом.
— А-а-а, моя задница…
— С-с-с…
Наш герой неуклюже встал и сделал попытку заглянуть себе за спину и ниже. Да чего заглядывать-то, и так понятно, что шортам — кердык.
— О-о-о, уже не зашьешь. А какие были шорты! Жалко…
Нина, сидя на земле, видимо в легком столбняке, отсутствующе смотрела куда-то на северо-запад. Потом коротко выдохнула раз, другой и вдруг неудержимо рассмеялась. Рассмеялась так, что закашлялась, но продолжала смеяться, и смеяться, и… Видимо, это было нервное. Ну что оставалось Виктору? Он тоже засмеялся, второй раз за день, увлеченный ее заразительным примером. Забавное это было зрелище: она хохочет сидя на земле, он — стоя рядом и никак не могут остановиться. А наверху недоуменно качали головами туристы, бывшие свидетелями удивительного спасения наших героев.
Уже просмеявшиеся и присмиревшие, они шагали от ворот крепости в сторону моря, что невидимо дышало где-то рядом. Солнце горящим «Боингом» пикировало за зубчатую стену Генуэза.
— А что там за гора была? Дальше, в сторону Нового света?
— Это Сокол. Самая высокая здесь вершина.
— А-а…
— А что?
— Просто красивый хребет. Как твой глаз?
— Нормально.
Незаметно они вышли на улицу, где жил Виктор. Она как раз лежала между морем и Генуэзом.
— Ну, здесь я живу. Ты извини, я не смогу довести тебя до дома. Скоро работать, а мне еще поесть что-то надо.
— Да я дойду. Тут недалеко же все. Да и все друг друга знают, что со мной случится.
— Ну, пока.
— Пока.
Виктор лукавил, он просто не хотел, чтобы в этом городе с населением, как в большой российской деревне — отдыхающие не в счет — кто-то увидел дочь соседки, прогуливающейся вечером в сопровождении какого-то москаля. Рассказывай потом…
Она уходит.
Уходит.
Тоненькая фигурка, продранные шорты, нескладная, как и у всех подростков, походка. В которой уже сквозит столько грации.
— Нина!
Она остановилась и повернулась, щурясь от солнца.
— Если хочешь, приходи сегодня в бар. Я буду играть… для тебя, — последние слова он сказал еле слышно.