– Все зависит от того, насколько сильно ты хочешь ее заполучить. Каждая вещь стоит столько, сколько ты готов за нее заплатить.
– И ты можешь позволить себе что-то из этих вещей?
– Да.
– Так хорошо идут продажи мебели? – Она сильно удивлена.
– Нет. – Моя мебель неплохо продается, но не настолько хорошо, чтобы на вырученные деньги позволить себе антиквариат. Просто нет времени активно этим заниматься.
– Ох. – Настя больше ничего не спрашивает, но я все равно скажу ей, даже если ненавижу об этом говорить.
– У меня много денег.
– Насколько много?
– Миллионы. – Я слежу за выражением ее лица. Миллионы. Звучит, конечно, абсурдно. Я никогда об этом никому не говорил. Знают только те, кто знал всегда. Даже странно произносить это вслух. Я не говорю о деньгах. Стараюсь не думать о них. Вместо меня этим занимаются мой собственный юрист, два бухгалтера и финансовый советник. Если завтра все эти вопросы вдруг лягут на мои плечи, я не буду знать, что с этим добром делать. Скорее всего, стану хранить деньги под кроватью.
– Неудивительно, что у тебя не возникло проблем с освобождением от опеки, – сухо замечает она.
– Неудивительно.
Она прищуривается.
– Ты ведь не врешь. – Она внимательно вглядывается в мое лицо, и я качаю головой. – Ты ничего не тратишь. – Это не вопрос.
– Отец не хотел притрагиваться к этим деньгам, и я стараюсь делать это как можно реже. Беру только на оплату счетов, потому что из-за учебы в школе пока не могу достаточно зарабатывать на жизнь. – Нельзя сказать, что я ненавижу эти деньги, поскольку они мне нужны. Но мне ненавистно то, что они олицетворяют, и с ними я никогда не буду счастлив.
– Ты что-нибудь купил на них?
– В прошлом году приобрел грузовик, когда старенький папин пикап наконец накрылся. А еще антикварный столик.
– Это который?
– Тот темный, что стоит у дальней стены в гостиной, возле стеклянных раздвижных дверей.
– Темный? И все?
– Ты о чем?
– Ну, обычно ты в таких красочных эпитетах восхищаешься изгибами дерева, симметрией линий, единством формы и функциональности. – Настя произносит это высокопарным тоном, энергично размахивая руками.
– Неужели я так говорю?
– Только когда дело касается дерева и мебели.
– Я похож на напыщенного барана.
– Тебе виднее.
Она устремляется в глубь магазина, где на стеллажах выставлены всевозможные керамические изделия, вазы и лампы.
– Мне нужно к пяти быть дома, – говорит она, переворачивая ценник в три тысячи долларов на какой-то безобразной лампе с основанием в виде арлекина. – Вот такую хочу, – саркастично добавляет.
– Почему к пяти?
– Надо встретиться с Дрю для подготовки к дебатам. Скоро очередное соревнование. О необходимости владения государством ядерным оружием. Очень увлекательная тема.
Я с самого утра не вспоминал про Дрю, да и сейчас не горю желанием говорить о нем. Однако зная его, уверен, что он может что-нибудь ляпнуть ей вечером, поэтому нужно заранее обезопасить себя.
– По поводу вчерашнего, – начинаю я и тут же ловлю себя на мысли, как банально это звучит. Теперь и сам понимаю почему. Она не прекращает внимательно разглядывать уродливую вазу, а сама при этом слушает. Она всегда слушает. – Я сказал Дрю, чтобы он держал свои руки подальше от тебя.
– Зачем ты это сделал? – Должно быть, мои слова заинтересовали ее больше вазы: она оборачивается ко мне.
– Потому что из-за него о тебе болтают всякие гадости. – А еще я ревную. По сути это и есть настоящая причина, поскольку нас обоих мало волнует, кто и что там говорит. – Но это не мое дело, так что прости.
– И он согласился? – В ее голосе слышатся нотки потрясения и удивления.
– Пришлось прибегнуть к методам убеждения.
– Что же это за методы такие, раз они подействовали на Дрю? – смеется она.
– Я соврал, – отвечаю я, даже сейчас вру. – Сказал ему, что ты моя. – Она молчит, поэтому я продолжаю: – Прости. Я не хотел выставлять все так, будто ты какая-то игрушка.
Я жду от нее какой-то реакции – ничего. Она переворачивает ценник на шкатулке для драгоценностей лицевой стороной и ставит ее на место.
– Если это фигурка Лары Крофт, я не против.
– Разумеется. – Я улыбаюсь, но улыбка выходит вялой. – С такой же идеальной фигурой.
– Идем отсюда, – говорит она, направляясь в начало магазина. – Если ты не собираешься покупать мне клоунскую лампу за три тысячи, то делать нам здесь нечего. Ты мне еще мороженое обещал.