Тогда я начала писать. Я извлекала из сознания каждую подробность и изливала ее на бумагу, чтобы память больше не имела надо мной власти. Я чувствовала себя преступницей. Будто своим молчанием совершала некое преступление и еженощно ждала, что кошмары вернутся и призовут меня к ответу. В попытке избавиться от их давления я исповедовалась сама себе. Каждую ночь писала в своей тетради. Слова стали жертвой, которую я приносила ежедневно в обмен на сон без сновидений.
И они никогда меня не подводили.
Уже второй раз за эту неделю мы с Джошем приходим к Лейтонам на ужин. Здесь же мы отмечали и День благодарения. Уверена, мы оба, как истинные нелюдимы, с большей радостью остались бы дома у Джоша, заказали бы пиццу и мастерили в гараже, но миссис Лейтон невозможно отказать. Ее приглашение было не просьбой. А требованием. К тому же празднование сильно отличалось от обычных воскресных ужинов. На нем присутствовали многочисленные дедушки и бабушки, двоюродные братья и сестры, тети и дяди, а также случайные гости вроде нас с Джошем. Большую часть вечера мы прятались в комнате Дрю, поскольку Джош, как и я, не любит обниматься, а эти люди просто обожают стиснуть тебя в объятиях. Причем все до единого.
Когда все уселись за стол с фарфоровой посудой, вазой с цветами по центру и сложенными в виде лебедей салфетками, я сфотографировала его на телефон и отправила снимок маме, чтобы она знала, что в этот день я не одна. Хотя не знаю, стало ли ей от этого легче. Ведь праздничное застолье в кругу чужой семьи может не принести нужного утешения.
В школе всю неделю были каникулы, поэтому последние девять дней, кроме Дня благодарения, мы только и занимались тем, что мастерили. Погода стояла чудесная, влажность низкая, поэтому я, выйдя на подъездную дорожку, покрывала лаком получившиеся изделия. Нам наконец удалось выявить то, что у меня выходит лучше, чем у Джоша. Хотя он совсем не против: полировать мебель ему нравится еще меньше, чем шлифовать.
Все это время мы никуда не ездили, за исключением дома Дрю, продуктового и строительного магазинов. Почти целый день мастерили мебель, в три часа шли смотреть обожаемый Джошем «Главный госпиталь», готовили ужин, еще плотничали, шли на пробежку и ложились спать.
Это была идеальная неделя. Жаль, что уже наступило воскресенье.
– Сегодня у нас музыку выбирает папа. – Миссис Лейтон пытается удержать в одной руке поднос с дважды запеченным картофелем и в другой – графин с водой.
– А разве не Дрю? – спрашивает Сара, раскладывая на столе последние столовые приборы.
– Зря стараешься. Дрю выбирает на следующей неделе. А сегодня моя очередь. – Дабы поддразнить дочь, мистер Лейтон разражается безумным смехом. Я улыбаюсь, потому что эта картина напоминает мне поведение собственного отца. Затем он открывает шкафчик с компакт-дисками, просматривает их, вытаскивает один и вставляет в проигрыватель.
Мне достаточно всего трех нот, чтобы узнать зазвучавшую мелодию – соната Гайдна. Я знаю ее наизусть. Я проигрывала ее тысячу раз, готовясь к прослушиванию, которое должно было состояться в тот день в школе. Именно она стала лейтмотивом моей гибели. Ее мы и слушаем во время воскресного ужина. Саундтрек к моей смерти.
Я не слышала это произведение с того самого дня. С тех пор, как повторяла его перед выходом из дома. С тех пор, как напевала его себе под нос по дороге в школу. Я и сейчас не слышу его. А также не вытворяю ничего по-театральному грандиозного: не роняю тарелки, не выхожу из себя, не выбегаю из комнаты. Я просто перестаю дышать.
Я иду, тихонько напевая, прокручиваю в голове каждую ноту. Я не волнуюсь, потому что это всего лишь звукозапись. Если ошибусь, то перезапишу ее заново – столько раз, сколько захочу, пока не буду довольна. Записывать меня будет Ник Керриган в музыкальной лаборатории. Я нравлюсь ему, а потому он останется со мной столько, сколько потребуется. Он сам так сказал. Мне он тоже нравится, так что все отлично. Я проверяю внешний вид своих рук: они должны выглядеть хорошо, никаких сломанных ногтей. Когда передо мной появляется парень. Он улыбается мне, но что-то в нем не так. Взгляд какой-то недобрый. Однако я улыбаюсь ему в ответ, здороваюсь и прохожу мимо. И тут он до боли стискивает мою руку. Я разворачиваюсь, но не успеваю ничего сказать, потому что он бьет меня по лицу. Я падаю вперед, и он куда-то меня тащит. Вдруг я уже больше не на земле, он ставит меня на ноги рывком за волосы. Говорит, что это я виновата. Называет меня русской шлюхой, велит стоять, только непонятно зачем, потому что снова сбивает с ног. Рот у меня забивается землей вперемешку с кровью; я не помню, как кричать. Даже не помню, как дышать. Неужели я и правда русская? Нет, это вряд ли. Но за что этот парень ненавидит меня? Он дергает меня за волосы столько раз, что вырывает из скальпа несколько клоков. Кровь заливает мне один глаз, отчего я им ничего не вижу. Должно быть, ему надоедает каждый раз поднимать меня, потому что он, оставив меня на земле, принимается пинать. Бесчисленные удары сыплются на живот и грудь. Пару раз приходятся между ног. Мне кажется, я слышу треск собственных ребер. Сколько так продолжается, я не знаю. Может быть, вечность. Я больше ничего не чувствую. Мне даже уже не больно. Но левый глаз продолжает видеть. Я замечаю на земле – трудно сказать, как далеко – одну из своих перламутровых пуговиц. Когда на нее падают солнечные лучи, она начинает переливаться разными цветами. Это так красиво, что мне хочется схватить ее. Если смогу дотянуться до нее, все будет хорошо. Думаю, он все еще бьет меня ногами, когда я тянусь рукой за пуговицей, но не достаю ее. Все замирает, кроме его дыхания. Я вижу его ботинки рядом со своей ладонью. А после глаза застилает чернота, я не чувствую своего тела. Последнее, что слышу, – хруст костей раздробленной руки, и дальше – пустота.