– Она вошла вместе с тобой. – Это даже не вопрос. А ручная граната.
– Я думал, что в этой ситуации ей поможет только встреча с тобой. – Его голос источает горечь и сарказм. Я даже не знаю, кого из нас двоих он в эту минуту презирает больше.
– И что она сказала? – произношу я едва слышно, поскольку не хочу знать ответ. С того дня, как она ушла из моего дома, я только и думал о том, когда она вернется. И вот сегодня это случилось.
– Ничего. Она не проронила ни слова, с тех пор как мы вошли в дом.
– Мне нужно увидеть ее. – На самом деле, я не хочу этого. Не хочу осознавать, что ей известно то, чем я занимался. Не хочу думать о том, что я и сам знаю, чем занимался. Мне просто нужно увидеть ее. Убедиться, что она здесь, что с ней все хорошо, даже если она меня ненавидит. Возможно, мне не вынести ее боли, но ненависть я переживу.
– Нет.
– Нет?
– Нет. – Категорично.
– Да кто ты такой, чтобы запрещать мне видеться с ней?
– А кто ты такой, чтобы думать, будто тебе можно?
– Что ты хочешь этим сказать?
– А то, что, когда мы входили в твой дом, она выглядела ужасно, но когда выходили, вид у нее был еще хуже.
Мне вдруг становится плохо. И это не в переносном смысле. Меня вот-вот вырвет. Должно быть, Дрю видит это по моему лицу, поскольку тон его голоса немного смягчается. Или же он просто устал от этой отвратительной ночи.
– Джош, даже если бы я считал это возможным, а это не так, потому что сейчас ты очень напоминаешь меня и совсем мне не нравишься. Даже если бы я считал, что ты можешь с ней увидеться, это решать не мне.
– Она сама не хочет меня видеть.
– Именно, – подтверждает Дрю. Он не пытается вселить в меня ложную надежду, и я впервые за эту ночь благодарен ему. – Ты когда-нибудь расскажешь мне, что между вами произошло? – продолжает он свои расспросы.
– Нет.
– Ладно. Может, тогда скажешь, почему ты спишь с Ли? – произносит он ледяным тоном, под стать выражению своего лица.
– Мы спим с ней уже много лет. – Так и есть. Это вошло в привычку. Формально я ничего плохого сегодня не сделал. Никем не воспользовался. Никому не изменил. Не оставил Настю наедине с этим пьяным отморозком. Я могу привести еще много доводов – Дрю, Солнышку, самому себе, – но, несмотря на это «ничего плохого», не перестаю чувствовать себя козлом.
Я даже могу сказать, почему так сделал. По той же причине, что и в первый раз, и во все последующие разы. Это давало мне успокоение, помогало чувствовать себя нормальным. Ли появилась на пороге моего дома, поздоровавшись, вошла, и ее поведение, как всегда, было абсолютно простым и естественным. Она села на диван, и мы стали смотреть телевизор. В какой-то миг она наклонилась ко мне и поцеловала. Но уже через секунду отстранилась с виноватым видом. А когда я ничего не сказал, снова меня поцеловала. Я не возражал, поскольку мне больше не нужно было за это расплачиваться или делать выбор. Настя сделала его за меня.
Тогда Ли взяла меня за руку и повела в мою комнату, я последовал за ней. Мне хотелось хотя бы на одну ночь притвориться, будто я ни по кому не скучаю.
– Ты ведь ее не любишь. – Звучит как обвинение. Будь во всей этой ситуации хоть капля смешного, я бы рассмеялся, потому что не понимаю, как Дрю умудряется говорить об этом с таким невозмутимым видом. Мне хочется врезать ему – не только за это, но и за многое другое. Однако в глубине души я понимаю, что мне не нужен еще один повод злиться на себя. Может, стоит ударить его, чтобы он ответил мне, ведь я это заслужил. Хочу, чтобы он ударил меня. Хочу, чтобы он колошматил меня по лицу – так я не буду чувствовать ничего, кроме боли. Остальные чувства слишком невыносимы.
Я отхожу в другой конец комнаты, держа между нами дистанцию, но он следует за мной, опускается на диван и вздыхает так тяжело, словно это была самая долгая ночь в его жизни. Думаю, так оно и есть, но сочувствия он от меня не получит.
– Ничего нового ты мне не сообщил, Дрю. Давай выкладывай все гадости, что хотел мне сказать, и уходи.
– Ты любишь ее.
– По-моему, мы только что выяснили обратное.
– Не Ли. А Настю. Ты любишь Настю.
Ненавижу это слово, тем более в устах Дрю оно звучит дико. Дрю всю жизнь высмеивает любовь, губит девушек, питающих надежду на это чувство. Поэтому не имеет никакого права меня судить, но все равно сидит здесь, на моем диване, закинув ноги на кофейный столик, и критикует. И все же я не отрицаю его слов. Хотя должен – должен отрицать это всю ночь, пока сам не поверю в то, что это не может быть правдой. Что я не самоубийца – влюбляться в девчонку, особенно в ту, чья душа сама разбита на тысячи осколков, кто бросит меня, как только вновь ее склеит. Но, видимо, я утратил всякую способность к здравому мышлению, потому что ничего не отрицаю. Уже поздно. Я устал, напуган, ранен и полон такого невыразимого сожаления, что больше не могу мыслить ясно.