Иногда я невольно задаюсь вопросом, будет ли мое имя иметь хоть какое-то значение.
Я никому о ней не скажу. Это я знаю наверняка. И пусть в голове у меня рождается сотня вопросов, только один из них звучит настойчивей всего: «Почему именно я?» Очевидный вопрос. Вопрос, который мучает меня вот уже несколько часов после ее ухода. Но я не стану его задавать, потому что, каким бы ни был на него ответ, я не желаю его слышать. Мне все равно.
Прошло несколько дней с нашей последней встречи. Я ждал, что Настя появится в моем гараже на следующий день, но она не пришла. Как и через день, и все последующие дни. В школе я видел ее каждый день, но она ни разу не взглянула в мою сторону. Я уже начал думать, будто тот наш разговор мне привиделся. Может, во всей этой истории именно я псих. Последние несколько дней я пытался убедить себя, что рад ее отсутствию и мне нет до нее никакого дела. В конце концов, я же этого хотел. Приводил всевозможные доводы. Но бесполезно – я так и не смог себя уговорить.
У нас даже не нашлось повода увидеться на воскресном ужине у Дрю. Ли приехала на выходные, и я был с ней. Казалось бы, должно было стать легче, но сделалось только хуже.
– У тебя нет акцента.
Первое, что я ей говорю, когда она наконец появляется в моем гараже, ровно через неделю после того разговора.
– Нет.
– Я думал, он должен у тебя быть. Из-за имени. – На дух не переношу ее имя. Оно ей не подходит. Как, впрочем, и все остальное в ней. Настя с минуту обдумывает мои слова и, кажется, вот-вот что-нибудь скажет, но как бы не так. Продолжает молча расхаживать по моему гаражу, трогая инструменты, водя руками по недоделанным предметам мебели. Ее поведение начинает меня раздражать.
– Ты русская? – спрашиваю я в надежде привлечь ее внимание.
– Ты задавал вопросы в прошлый раз. Сегодня моя очередь. – На мой вопрос она не ответила, зато, во всяком случае на время, отвлеклась от моих вещей.
– Что-то я не помню, чтобы принимал эти правила.
– А я не помню, чтобы давала тебе выбор. – И снова принимается разгуливать по моему гаражу. Внимательно все изучать. Меня так и подмывает схватиться за свою промежность, проверить, на месте ли яйца. А то такое ощущение, будто они у нее в кармане и надо бы вернуть их обратно. Да, поначалу было весело и интригующе, но теперь все иначе. Одно дело, когда девчонка просто сидит и смотрит. А если она желает устроить мне допрос и вечные сеансы психоанализа, так любимые девчонками, то я пас.
– Знаешь, кто у нас любит поболтать? Дрю. Почему бы тебе не пойти к нему и не осчастливить его? – Мне нужно уйти. Я делаю вид, будто хочу взять кое-что из ящика с инструментами, стоящего в другом конце гаража. Она взбирается на верстак и тут же начинает болтать ногами.
– Мне кажется, он предпочел бы сделать кое-что другое с моим ртом. – В тоне ее голоса нет и намека на смущение или соблазнение. Она говорит так, словно речь идет о помощи ему с тригонометрией.
– Ты сейчас серьезно это сказала?
– Представь себе, – спокойно отвечает она.
– Что ж, в таком случае ты осчастливила бы его на целую неделю.
– Будь у меня желание, я могла бы осчастливить его на год. – А она самоуверенная. Неужели и впрямь может подтвердить свои слова? Черт, мне вообще не стоит думать о таком. Она продолжает болтать ногами, чем выводит меня из себя.
– А тебе хотелось бы? – Я совсем не это хотел спросить. Интересно, вырывать себе язык больно?
– Сейчас я задаю вопросы.
– Только не мне. – Получи.
– Ты живешь здесь один?
Меня хватило ненадолго.
– Да.
– Почему освободился от опеки?
– Была необходимость.
– А насколько стоит?
– Что?
– Насколько стоит больших усилий освободиться от опеки? – Я так и думал, что именно об этом она и спрашивает. Правда.
– Небольших. Это до неприличия легко.
Она молчит, отвечает не сразу, что по иронии судьбы теперь кажется необычным. Пока я смотрю на нее, она внимательно изучает меня.
– Что?
– Пытаюсь понять, с сарказмом ты сейчас говоришь или нет.
– Никакого сарказма, это действительно очень легко. По сути все сводится к двум вещам: возрасту и деньгам. Возраст, на самом деле, важнее. Власти штата, думаю, готовы тебя и в двенадцать лет освободить, если будут знать, что твое содержание не будет стоить им ни цента.