Прием у психотерапевта я пусть и молча, но высиживаю до конца. Прихожу сюда, только чтобы ко мне никто не приставал. Вряд ли нерегулярные походы к психотерапевту как-то могут мне помочь, зато они по крайней мере демонстрируют всем, что я прикладываю усилия для выздоровления. На самом деле это не так. Я предпринимаю любые попытки, дабы меня оставили в покое.
Я стала специалистом по всем методам психотерапии. Единственное, не научилась действенно их применять. Родители записали меня к психотерапевту еще до того, как я вышла из больницы. Именно так советуют поступать в случае, если вашу пятнадцатилетнюю дочь нашел дьявол, а загробная жизнь отвергла.
Я прохожу психотерапию уже достаточно давно и знаю: в случившемся нет моей вины. Я ничем не спровоцировала и не заслужила ту беду. Но это знание только усугубляет ситуацию. Может, я и не виню себя ни в чем, но слова о том, что все произошедшее – результат совершенной случайности, приводят к неизбежному выводу: что бы ты ни делал, это не имеет значения. Не важно, насколько правильно ты поступаешь: как одеваешься, как себя ведешь, следуешь ли всем правилам, – зло в любом случае тебя найдет. Оно очень изобретательно.
В день, когда зло меня настигло, на мне была розовая шелковая блузка с перламутровыми пуговицами и белая кружевная юбка, прикрывающая колени. Я шла в школу, чтобы записать сонату Гайдна для прослушивания в консерваторию. Самое обидное то, что мне это даже не требовалось. У меня была эта запись, а вместе с ней этюд Шопена, прелюдия и фуга Баха, но мне не нравилось исполнение сонаты, и я хотела ее перезаписать. Может, если бы я смирилась с тем небольшим несовершенством, сейчас бы мне не пришлось жить с этой огромной червоточиной.
Так или иначе, я не делала ничего предосудительного. Шла по залитой солнцем улице среди бела дня, а не кралась где-нибудь в темноте. Не прогуливала школу и не сбегала с уроков. Я направлялась именно туда, куда должна была идти, точно в положенное время. Он не выслеживал меня специально. И даже не знал, кто я.
Мне твердят о случайности, только чтобы избавить от чувства вины. А я слышу за этими словами другое: у меня нет власти над ситуацией. И если я не могу ею управлять, то я бессильна. Уж лучше чувствовать себя виноватой.
Еще я посещала группы поддержки, но возненавидела их раньше, чем перестала говорить. Никогда не понимала, как выслушивание рассказов о чужих несчастьях поможет мне легче справиться со своим кошмаром. Все садятся в кружок и жалуются на горести, которые свалились на их головы. Наверное, я просто не садистка. Я не испытываю успокоения при виде таких же разбитых и раздавленных людей, как я. Находясь в их окружении, невозможно чувствовать себя в безопасности. Одни только страдания, а мне и своего горя достаточно.
Помимо прочего, в группах поддержки ты сталкиваешься с неприязнью, если ничего не рассказываешь. Ты словно крадешь чужую боль – забираешь, но ничего не отдаешь взамен. Ко мне там относились как к какой-то воровке. Однажды блондинка по имени Эста – значение ее имени я не смогла найти, только то, что в испанском языке это слово означает «эта» – сказала, что мне нужно «либо все вывалить, либо заткнуться». Я не понимала, как на это реагировать, но, наверное, стоило заговорить уже ради того, чтобы узнать, что она там курит. А потом мне стало известно, что ее ударила ножом собственная мать, и желание шутить над ней отпало.
Мне приходилось слушать об изнасилованиях, огнестрельных ранениях и преступлениях на почве ненависти, о людях, которые знали своих нападавших и которые их не знали, о людях, чьи обидчики были наказаны или избежали наказания. Такие истории не дарят утешения. Если мне должно полегчать от выслушивания чужих кошмаров, то я лучше предпочту оставаться в том дерьме, где нахожусь сейчас. Вряд ли рассказ о пережитом мной ужасе как-то мне поможет. К тому же тут и рассказывать нечего.
И так повторялось каждую неделю. Я садилась в круг со всеми остальными, и кучка людей, хлебнувших не меньше моего, смотрели на меня так, будто я проникла в их клуб, не оплатив членский взнос. А мне хотелось крикнуть им: я заплатила ту же цену, что и все сидящие в этой комнате, просто не считаю необходимым размахивать своим чеком.
Сегодня мой психотерапевт говорит со мной не о чувстве вины. А о процессе речевого общения. Хотела бы я сказать, что слушала ее, но большую часть времени мои мысли занимало то, как можно улучшить рецепт «ангельского бисквита» и техники кикбоксинга.
На обратном пути домой происходит неизбежное.