— Я объясню! — пообещал зло Дробов.
— И объясните! Двенадцать минут говорили, осталось три.
Дробов покинул трибуну с гневом в глазах. Кому нужно было его объяснение о том, что в море не в поле, бывает и не такое.
Мокеев на длинных худых ногах скорее впорхнул, чем вышел на сцену и сразу же утвердился уютно в трибуне, как аист в привычном гнезде:
— Только что предыдущий оратор пытался вновь трясти уже всем нам навязший в зубах вопрос. Я прошу меня извинить, но я не могу стоять в стороне, когда каждый день на наш первенец на Байнуре производят нападки люди, явно не представляющие себе того, о чем говорят. Мы только и слышим — загубим Байнур, загубим. А ведь на фоне сегодняшней индустриальной Сибири Байнур не что иное, как мертвое море. Настало время преобразить пейзаж Байнура. Древний Байнур должен служить человеку. Сейчас наш институт многое делает для того, чтобы с каждым днем хорошело это сибирское озеро-море. Мы, проектировщики, видим уже другие красоты Байнура. Пройдет несколько лет, и на его берегах вырастут новые стройки. В наш атомный век техника шагнула настолько вперед, что глупо сейчас разводить дебаты о невозможности полной очистки сточных производственных вод. Смотрите сюда, товарищи! В этой пробирке жидкость. Она совершенно прозрачна. Такими и будут сточные воды в Байнур после очистки.
При этих словах Мокеев раскрыл пробирку и выпил ее содержимое.
— Ничуть не хуже байнурской, — резюмировал он.
— А откуда это известно?! — выкрикнул кто-то из передних рядов.
— Сомневаетесь? Прошу к нам в институт.
Кто-то громко захохотал, кто-то громко выкрикнул:
— Лаборатория — одно, а очистные сооружения — другое! Ну и шутник.
Виталий Сергеевич встал:
— Прошу к порядку, товарищи! Здесь партийный актив, и не следует забывать о дисциплине.
Мокеев недолго еще говорил, сошел с трибуны под жидкие аплодисменты.
«Донкихотство, мальчишество!..» — так оценил его выступление Ушаков.
Он ждал серьезных и обоснованных выкладок инженера, а не «трюка с дурацкой пробиркой». Даже Дробов в своем гневном запале оставил не столь горькое впечатление. Пусть Дробов неправ и занимает противную сторону, зато искренне убежден в том, что отстаивает. Мокеев не убедил и половины присутствующих. Это было прекрасно видно по лицам сидящих в зале, по реакции на эти два выступления.
Поздно вечером позвонил из Кремлевской Старик:
— Виталий Сергеевич, ну как ты живешь там?!
Это очень здорово, что он позвонил!
— Живу, Павел Ильич, живу! Как вы-то? Прежде всего о себе!
Старику сделали операцию, вырезали опухоль. Это его обнадеживает. «Бог не выдаст — свинья не съест!»
Когда-то казалось, чего не прожить неделю, другую без Старика. Казалось, если того действительно заберут в ЦК или в Совмин, будет трудно только на первых порах, трудно, но «не смертельно». Все-таки многому научил Старик за несколько лет совместной работы. За плечами старого питерца — Зимний, годы коллективизации на Дону, первые пятилетки на самых трудных участках индустриализации, подпольный обком на оккупированной немцами территории, большое послевоенное строительство в восточных районах Сибири…
— В целом дела неплохи, Павел Ильич! Поправляйтесь и возвращайтесь скорей!
Именно этого и желал Виталий Сергеевич как никогда.
Не случись несчастья со Стариком, видимо, многое в жизни Виталия Сергеевича было б не так. Его давно заметили с положительной стороны. Могли рекомендовать на самостоятельную работу в какую-нибудь Рязанщину или Смоленщину. Но скорее всего забрали б в Москву. А сейчас он не первый и не второй, и головой отвечает за двух. Работы по горло. Времени не хватает. Старика не хватает…
— Я за Байнур беспокоюсь, Виталий! Так ли оно, как пишут в газетах?
— Павел Ильич! Не так! Далеко не так! Сегодня был краевой актив, говорили и о Байнуре. Вызвал директора проектного института, занимаюсь Байнуром.
Ушаков говорил минуту, вторую и вдруг ему показалось, что связь давно прервалась и он говорит куда-то в пространство, в темную и зловещую пустоту ночи.
— Да, да… Ты что замолчал, Виталий?!
Виталий Сергеевич вновь говорил, пока не понял, что высказал все торопливо и скомканно, может, не очень понятно для Старика.
Потом Старик задавал вопросы, а он отвечал подробно, неторопливо.
— Ты, Виталий, прости меня чудака. Но мне почему-то подумалось, что если Мокеев начнет полным ходом травить Байнур, то на это потребуется добрая сотня лет. К тому времени сгнием в земле мы, сгниет и Мокеев. И вот тогда правнуки скажут, что были когда-то такие дураки, которые еще при жизни начали возводить себе памятник из тухлого озера. Байнур по массе воды превосходит Балтийское море, и он не река, которая через сотню лет сама может очиститься… В жизни иногда надо прикидывать от обратного, повернуть свой взгляд на сто восемьдесят и еще раз проверить, так ли мы поступаем. Я верю тебе, но все же смотри, будь внимателен…