Юрка закрыл глаза и зримо представил сцену из «Небесного тихохода». В Крючкова и в Меркурьева он был влюблен. Любил Никулина и Вицина. С успехом им подражал в комедийных ролях. На сцене воистину перевоплощался. Не даром за длинный рост был прозван «патом», за балагурство и театральные данные — «артистом».
В театральное училище Юрку не взяли. Переборщил на приемной комиссии. Считал себя по меньшей мере без пяти минут Л. Утесовым. «Ну и бог с ним, с училищем», — решил он тогда. Армию отслужил и поехал на стройку — жизнь посмотреть, себя показать…
— Э-э-й, будь человеком, подкинь сигарету!
— А тешки кетовой не хочешь?
Юрка развернул бутерброд с балыком и стал старательно жевать. Балык таял и солонил во рту, хлеб никогда не казался еще таким вкусным. «Пива бы кружечку… Нет, ни о чем не думать… Только не думать…»
— Издеваешься, гад?! Издеваешься!..
Склизкий вскочил, замахнулся финкой. Юрка успел ладонью прикрыть глаза.
— А-а-а!.. — Донеслось уже снизу и следом глухой удар и грохот обрушившихся в море камней.
Юрка стиснул до боли виски. «Только не думать, только не думать».
Приемник звучал на полную громкость, но не мог заглушить биения сердца:
Отождествление любви и красоты — Венера, как всегда первой появилась в синеющем небе. Попыталась заглянуть человеку в лицо. Но человек на скале был неподвижен, как изваяние. Внизу плескалось море. По склонам сопок молчаливо зябла тайга…
30
— Твоя шансонетка велела ей позвонить! — заявила Тамара Степановна мужу, как только вошел он в гостиную.
Виталий Сергеевич не успел сообразить, к чему этот сарказм, а в груди уже что-то оборвалось и ударило в ноги холодным ознобом. На протянутом клочке бумаги он увидел фамилию Ксении Петровны. Лицо его предательски запылало. Он по-глупому уставился на записку, словно мальчишка, захлопал глазами.
Какие-то доли секунды Тамара Степановна еще сомневалась в справедливости полученной анонимки, но чем дальше ее супруг не мог совладать с собой и чем больше она убеждалась в том, что он выдал себя с головой, тем желчней и злей становилось ее лицо.
— Какая гадость! — сказала она, вложив предельное отвращение в эти слова.
Ему нужно было выиграть секунды, чтоб взять себя в руки и догадаться, откуда и что ей известно. И он твердо, почти с нажимом, спросил:
— В чем дело? Что за истерика?
— И он еще смеет меня допрашивать! Подумать только! — ей не хватало воздуха.
— Я не знаю этой женщины! — произнес с такой твердостью Ушаков, что не выдай себя минуту назад, Тамара Степановна поверила бы ему.
Но первый и трудный шаг к выяснению отношений был сделан. Теперь Тамара Степановна желала знать все или ничего. Она поняла: муж ведет себя хамски, и это ей позволяло вести себя точно так. Пока он окончательно не встал в позу оскорбленного и обиженного, она нанесла запрещенный удар:
— Я говорила с этой мерзавкой!.. — И тут, как это только пришло ей в голову, с уничтожающим презрением, добавила: — Она беременна от тебя!
Он ладонью смахнул со лба пот и, облегченно опустившись в кресло, рассмеялся смехом сатира:
— Сочиняй, сочиняй…
Она поняла, что в своих обвинениях зашла дальше, чем следовало, и оттого их объяснение утратило остроту. Минуту назад ее муж был жалок, напуган до смерти, теперь бесстыдно смеялся в глаза. Ее начинало знобить:
— Ну и что же, — сказала она уже тихо и оскорбленно, — я поеду в Солнечногорск, привезу ее сюда и устрою вам очную ставку. Посмотрим, что будешь тогда говорить! Ничтожество!
Зная характер жены, он понимал: она способна не на такое.
— Тамара! — он хотел ей сказать: давай во всем разберемся, не горячись…
— Виталий Сергеевич! Виталий Сергеевич! — покачав головой, она вздохнула. — До чего вы дошли… — голос ее звучал убийственно.
И прежде чем он успел ее остановить, Тамара Степановна удалилась в спальню. В двери щелкнул замок, чего никогда не бывало.
Тамара Степановна не плакала, нет, но мучительно, до боли в висках терзалась случившимся. Ее личная жизнь казалась ей образцом. Она считала, что всегда жила для других и тем самым изо дня в день приближалась к идеалу человека и гражданина. С утра до поздней ночи горела на комсомольской, потом на партийной работе. Правда, к ней это пришло после смерти первого мужа, погибшего на Хасане. Любовь к тому человеку была девичьей, обуявшей словно дурман… И не так то просто ей удалось забыться, найти в себе мужество думать о людях, не о себе.