Юрке еще хотелось удержать Таню в турбазе. Через час, полтора возле большого костра начнутся танцы. Но Таня чувствовала себя окончательно разбитой. Ей скорее хотелось домой. Дробов ее отвезет и уедет в Бадан.
Юрка тоже не пожелал оставаться. Джейн есть Джейн, а Таня есть Таня. Как говорит Беня Крик: перестанем размазывать белую кашу по чистому столу.
8
С утра пробило в двигателе сальник. Масло из картера стало быстро убывать. Пришлось остановить двигатель. Прекратить подачу электроэнергии на бетономешалки и пилораму. Электроэнергии и так не хватало, а тут стройка лишилась двухсот киловатт.
Таня вызвала слесарей, вскрыла флянец. Сальник нужно было менять. Но где его взять?! Ехать в Бирюсинск — день простоя сотен рабочих. К тому же удастся ли сальник достать в Бирюсинске? С карьера, камнедробилки, с механических мастерских беспрерывно звонили. Все требовали дать жизнь машинам, у всех горел план.
Звонил начальник строительства Головлев:
— Ну сделайте, сделайте что-нибудь. Выход найдите. День продержитесь!
Таню бросало то в жар, то в холод. Руки, лицо, комбинезон были в солярке и масле. Сальник — один разнесчастный сальник — и встал агрегат. Узнав о Таниной беде, примчался Юрка и сразу же к слесарям:
— Привет, коллеги! Что, бобик сдох и некому записать его в святцы?! Ай, ай!
Любой из двух слесарей годился Юрке в отцы.
— А ну, покажите, волшебники-маги!
Ему отдали сальник, скорее так, чтоб отвязаться.
Юрка с минуту что-то соображал, потом сунул сальник слесарям и бросился наперерез проходившему мимо МАЗу.
— Корыш, до промтоварного жми!
— С цепи сорвался, что ли?
— О премиальных потом. Цветы и музыка тридцатого февраля в шесть вечера в клубе строителя. Это я говорю — Юра Пат.
Пожилая, с виду очень серьезная продавщица была шокирована, когда Юрка выпалил:
— Сколько стоит чесанок? Беру любого размера, даже неходовой!
Женщина молча забрала чесанки и водрузила на полку.
— Нет уж, позвольте! — возмутился Юрка. — Не продаете рабочему классу по одному, беру оба!
Продавщица недоуменно покосилась на балагура, пересчитала деньги и подала белые дамские чесанки.
Юрка схватил один и был таков.
Продавщица осталась стоять с раскрытым ртом. Хлопнула дверь, и она спохватилась:
— Вот сумасшедший! Куда девать я буду второй?
Две старушки возле прилавка запричитали, заговорили почти с возмущением. Если бы парень, выбросив деньги на ветер, оставил оба чесанка, — куда бы ни шло. А тут совсем сумасшедший.
Но «сумасшедший» мчался уже на промбазу. Болванку для обоймы он выточил на токарном станке. Обойму выдавил из жести. Опрессовал. Зачистил. Через час сальник был готов.
— Держите, работяги! — сказал он слесарям. — А впрочем, готовый и сами поставим… Митинга не будет. Привет, коллеги. Не забудьте свои вещички…
Когда агрегат заработал, Таня со вздохом облегчения опустилась рядом с Юркой на тот же штабель досок, на котором совсем недавно сидела с Дробовым. Юрка достал сигареты, выдавил снизу пальцем одну, сунул в рот. Таня залезла в карман его комбинезона, достала спички, дала прикурить.
Юрка сиял. Это ли не награда?!
— На танцы сегодня идем?
— Ну вот! Только на малую каплю вам уступи — и вы уже липнете.
— Танечка! Я же не из таких.
— А из каких?
— Я хороший!
Не успели они разобраться: хороший или плохой, как подъехала «Волга». За рулем сидела американка. После недолгих приветствий Юрка спросил:
— А где мистер Кларк?
— Кларк? — Джейн махнула рукой. — Солнце еще не вставал, Гарри пошел рыбу удить. Фи-и… — Ее передернуло.
— Правильно, — резюмировал Юрка. Но заметив, что Таня не разделяет его мнения, без прежнего пафоса добавил: — Вам тоже отдохнуть надо…
— Я думал, вы, вы, — Джейн обращалась к каждому в отдельности, — вы делайт мне компаний?!
— Я на работе, — с нарочитым огорчением ответила Таня.
— О работ, работ. У нас такой красивый женщин не надо работ. Женщин создан красиво жить. — Она повернулась к Юрке, взглядом требуя поддержки и согласия.
Юрка смотрел на нее с плохо скрытым восхищением. В прозрачной нейлоновой блузке, шортах, с ярко накрашенным, по-детски обиженным ртом Джейн была весьма эффектна. Она сама понимала это и, не стесняясь, всем своим видом подчеркивала, что знает цену себе. Глаза и поступки ее говорили, что она вольна над собой, что ее расположением следует дорожить, если хочешь отдаться веселью, беззаботности.