— И снять средства с другой отрасли народного хозяйства? — вопросом на вопрос ответил Ершов. — Не справедливее ли заставить хозяйственников планомерней распоряжаться своими доходами! У вас капиталист не станет замораживать и фунта стерлингов?!
Робертс потер висок, словно силился что-то вспомнить:
— Капиталист не станет, — наконец согласился он. — Но, если позволите, мы еще вернемся к этому разговору.
— Не возражаю, — ответил Ершов.
И снова с претензией, будто в отместку:
— Когда я увижу Байнур? Сегодня? Завтра?..
— Сегодня, сегодня! — подтвердил Ершов и направился к выходу.
Во второй половине дня на «Метеоре» поднялись по Бирюсе, пересекли в узком месте Байнур и оказались в Лимнологическом институте.
Пока находились на борту «Метеора», Ершов знакомил гостя с сибирским морем:
— Здесь ширина километров девяносто. Длина Байнура равна расстоянию от Москвы до Ленинграда. Глубина в этом месте тысяча шестьсот метров…
От Ершова не укрылась рассеянность переводчицы. Но он не знал того, что недавно произошло на Байнуре с ее сестрой, Игорем, Дробовым, с ней самой…
Робертс заметил Ершову:
— Русские любят мыслить цифрами. А я смотрю на Байнур, и мне чудится мой Сидней. Я вспоминаю Басс, на берегу которого мой Мельбурн! Здесь нужны краски, не цифры!
— Рад, что понравился вам Байнур.
Джим улыбнулся, и его худое лицо стало сразу свежее, моложе.
— Понравился — не то слово. Я люблю все сильное, неподдельное и красивое. Я приехал увидеть таких же красивых людей, как это море!
— Поживем — увидим, — сказал себе тихо Ершов. Но Марина перевела. Она не любила «редактировать» собеседников, пересказывать, их мысли, что делают многие на ее месте.
— Буду признателен. Надеюсь, не зря пересек океан.
В институте давно привыкли к самым разным гостям. В один и тот же день на Байнуре можно было встретить выпускников Есенинской школы Рязанщины и полсотни послов дипломатического корпуса, аккредитованного в Москве. Байнур стал местом паломничества тысяч туристов. Директору института, наверное, приходилось меньше работать, чем провожать и встречать гостей. Вот почему Ершов был искренне тронут, когда в музее Лимнологического их встретил не рядовой сотрудник, а сам директор. Непринужденно, спокойно, он начал рассказ:
— В старинных преданиях говорится, что Байнур не всегда существовал. Покрытые дремучими лесами горы расступились однажды, поднялся к самому солнцу огненный столб, и уж затем глубокая впадина начала наполняться водой тающих ледников. При землетрясениях рыбаки не раз наблюдали свечение тумана, вызванное, очевидно, магнитными бурями. Сто лет назад, при десятибалльном землетрясении в устье одной из рек, на месте степи, образовался провал. В воду ушло пять селений, около двадцати тысяч голов скота. На Байнуре мы встретим такие названия: Облом, Прорыв, Промой… Меткие названия! Сохранилось предание о переходе войск Чингис-хана на один из самых больших островов Байнура сухим путем… Но провал в масштабах огромного моря вряд ли мог образоваться на глазах человека. Площадь Байнура равна десяткам тысяч квадратных километров. В нем одна пятая часть мирового запаса воды…
— Так много?! — удивленно воскликнул Робертс.
— Представьте, да!
Ершов мельком взглянул на австралийца. На сей раз заокеанский гость был снисходителен к цифрам. Почти час, не перебивая, он слушал директора института, старательно что-то вносил в свой блокнот. Когда покидали музей, он задержался на выходе:
— А как вы относитесь к строительству заводов на Байнуре?
— Крайне отрицательно!
— И еще, если не возражаете, сколько вам лет?
Ученый ответил.
— Ваши родители тоже были интеллигентами?
— Всю жизнь рабочими. Я заочно кончал институт.
— Вы были один у родителей…
— Шестеро…
Джим Робертс что-то еще записал в блокнот и спрятал его в карман:
— Спасибо! Спасибо! — пожал он руку ученому.
Позднее Робертс сказал Ершову:
— Вам, советским писателям, легче живется. Если завтра я напишу об этом ученом, то уже послезавтра вся наша официальная пресса меня обвинит в коммунистической пропаганде. Больше того, буржуазные кретины заявят, что нет такого института и нет такого директора на Байнуре…
— Но среди многих дипломатов в стенах этого института был и ваш дипломат.
— На то он и дипломат, — улыбнулся с горечью Робертс. — Замалчивать ваши успехи — вот первый гвоздь моего дипломата.
В санатории Робертс спросил первую попавшуюся на глаза женщину: