Море в подарок
- У них тут нет комаров. Совсем.
- Да.
- Странно.
- Нет.
- Нет?
Музыка сделала поворот, остановилась и снова потянулась по темному жаркому воздуху, касаясь ушей. Павел послушно повернул, остановился и, держа руку над голым плечом, сделал следующий шаг. Оранжевый свет бумажного фонаря упал на лицо женщины, и он, вслед за светом, посмотрел. Отвернулся, жмурясь. Кажется, покраснел. На закрытых веках, как яркий огонь, на который посмотришь в упор, исчезал след ее улыбки. Смеется...
- Тут ходил мужчина, хмурый такой, нес на плече длинную штуку. Из нее - дым. Комары умерли.
- Все? - спросив, понял, что глупо и покраснел по-настоящему.
Она, обняв шею, потянулась лицом к его уху:
- Все умерли. Чтобы мы танцевали.
Он втянул воздух, касаясь носом гладких волос. Какие духи у нее? Узнать и привезти завтра, удивить.
- Ты пахнешь морем.
- Я плавала целый день.
Голые плечи покачивались под его напряженными руками. Такая, такая, а ему неудобно, неловко везде, и вспотел, как конь, рубашка прилипает. Надо бы что-то говорить. Чтобы - завтра можно было прийти. Про духи. А, может быть, набрать абрикосов? Будто нет у нее...
- Я тебе. Хочешь, я тебе?
Слова путались, музыка и мелькающий свет мучили Павла, мир будто рассыпался и кружился неровными кусками, каждый задевал и невозможно было сказать хорошо, правильно, чтобы она услышала и поняла, чтобы захотела. Он остановился, собирая слова, и женщина почти выскользнула из кольца его рук, продолжая движение. Павел неловко дернулся, шаркнул ногой, боясь прижать подошвой край прозрачного подола. Договорил наугад:
- Я привезу тебе море. Ты хочешь?
Музыка умерла, убитая ярким светом. Наверное, ушла туда, где толклись погибшие днем комары. В короткой тишине все обернулись на сказанное ею в ответ:
- Да. Хочу.
Лоб под линией черных волос казался белым, как выгоревшая на солнце кость. И глаза - длинные, как живые рыбы.
Темнота отошла за каменную ограду, положила черные руки в выемки белых стен, оперлась подбородком и смотрела на него глазами, полными крика сверчков и шорохов ночного маленького зверья. Далеко и привычно гремел прибой, не нарушая тишины, потому что он тут всегда. Павел увидел ленивые лица, повернутые к ним - единственной паре на маленьком пятачке посреди летнего ресторана. Лица без выражений, одинаковые, как ночные цветы, залитые сумраком. Нет, как крупные белесые бабочки, спящие на темных кустах. Опустил руки и кровь тут же кинулась в кончики пальцев. Левая ладонь помнила, как уходила из-под нее талия, возвращаясь и снова откачиваясь. Правая чуть согнутыми пальцами все еще ощущала прохладную гладкость плеча. ...Тонкие пряди на шее, выбившиеся из тяжелого узла черных волос.
- Аннушка, - мужской голос, свежий и выпуклый, вырос из невнятного говора уставших за долгий вечер людей, - нам пора.
Женщина улыбнулась Павлу и кивнула, уходя. Стоя с опущенными руками, он смотрел, как по голой спине движется край глубокого выреза. И лишь, когда села, плавно кладя ногу на ногу под узким платьем, заговорила с людьми за столиком, поднимая прозрачный бокал с темной колеблющейся сердцевиной, опомнился и пошел, сутулясь, минуя насмешливые и ленивые взгляды, белые смутные лица. Ткнулся в кованую калитку, дернул раз-другой, забыв, как открыть, под смешки, отошел, подпрыгнул и, навалившись животом на беленую толстую стеночку, шоркая по известке ногами, перелез, свалился с другой стороны, потеряв сандалию. Скинул другую, отшвыривая в темноту. Пошел в темноту, кривя лицо и хлопая себя рукой по бедру.
- Дурак. Дурак, придурок, идиот. Дурак!
Последнее выкрикнул изо всех сил ревущей черной воде и вошел, наклоняясь и окуная в мягкий холод горячее от стыда лицо.
Море успокоило, как всегда. Ночное море - его. Ему нравилось, что их всегда только двое, он и черная ночная вода. Но сегодня Анна плыла рядом, поворачивая к нему белеющее лицо и мокрые волосы вились по голой спине, двигающейся ритмично, как в танце. Она всегда так, колышется. Когда идет, сидит, поворачиваясь и вытягивая тело, заходит в воду, плывет. Будто она сама - вода. Оглушенный звуком рвущейся под руками воды, Павел мерно выбрасывал вперед руки, отплевывался и, через гребок поднимая голову, открывал в ее сторону глаза, надеясь, ушла, нету. Но не уходила. С того дня, как увидел на ярком песке, была все время рядом, сопровождая каждое его движение, каждую мысль. И сейчас знал, - она уйдет с ним вместе, в маленький дом, спрятанный под одичавшим виноградом. Чтоб и во сне продолжать свое беспрерывное текучее движение, а когда он проснется, то, открыв глаза, увидит в темноте силуэт: на фоне окна, у стола, у дальней белой стены, на смятой простыне рядом. Будто ее - много, будто она - стая, заполнившая весь мир.