Дисайне опоздала на двадцать минут. Данкмар видел, как она слетает с аппарели общественного транспорта и несётся бегом. Столик в «Клумбе» он забронировал заранее, но не хотел устраиваться в прокуренном помещении раньше времени. Он ждал в авиетке и вышел навстречу девушке.
— Прости! – воскликнула она издалека. – Я не рассчитала. Представляешь, в авиапарке был взрыв, кучу машин разнесло, теперь интервал увеличили.
— Ничего страшного. – Данкмар обнял её и поцеловал в лоб, потом жестом фокусника извлёк из салона авиетки букет белых лилий. – Мне понравилось тебя ждать. Идём?
Дисайне смущённо засмеялась.
— Идём. А… что означают лилии?
— Очень простой символ. Нежность и надежда.
— О!
Она не нашла, что сказать, и порозовела.
В «Клумбе» успел начаться какой‑то поэтический вечер. Данкмара это немного удивило – мероприятие в шесть в будний день? Никто не успеет с работы… Одного взгляда на аудиторию было достаточно, чтобы получить ответ: для студентов и богемной публики время вполне подходящее. Данкмар провёл Дисайне к столику. Под потолком, точь–в-точь сценический эффект, клубился табачный дым, облаками окутывал низкие лампы. На маленькой сцене нервный тонкошеий юноша выкрикивал плохие стихи:
Данкмар сел и перестал его слушать.
— Ты что‑то хотела мне сказать, Дис?
— Да. – Она устроила свою сумочку на соседнем стуле и выпрямилась, беспокойно ища его взгляд. Данкмар сложил руки на столике, подался вперёд.
Сейчас он мог применить второе зрение, но мысли Дисайне легко читались и без него. Её решимость отправиться в военный комиссариат, её недавние ссоры с родителями и горячая поддержка друзей. «Они пойдут всей компанией, — понял Данкмар, сдержав улыбку. – Они попросят записать их в одну часть. Их запишут, так обычно и делают. Если ничего не случится, из них станут готовить один летучий отряд – для городских боёв…»
Тем вечером, когда он впервые заговорил с Дисайне, военная служба для добровольца означала совсем иное. Угроза шла из далёкого космоса. Добровольцы требовались, чтобы справляться с паникой в городах и противостоять мародёрам; лучших учили управлять системами жизнеобеспечения убежищ и водить военную технику. В тренировочных лагерях читались познавательные лекции о биологии «кальмаров» и обороне Магны, показывались виртуальные модели: что будет с Эйдосом при модификации «кальмарами» биосферы, как собираются этому процессу помешать…
Теперь всё стало проще. И кровавей.
Вспомнив о том, кто был этому причиной, Данкмар ощутил ровную, прохладную ненависть.
Дисайне молчала.
— Дис?.. – проговорил он наконец.
Она порывисто протянула руки и накрыла его пальцы своими. Данкмар ждал именно этого жеста, и только грустно ей улыбнулся. Дисайне нервно облизнула губы.
— Ты уходишь в армию? – сказал Данкмар.
— Да, — она закусила губу, ноздри её раздувались. – Мы все. Все пятнадцать человек, мы дружим ещё со школы.
Он удивился только числу: думал, окажется человек семь.
— Тренировочный лагерь в пригороде, в Коринте, — сказала она. – Нас выучат оборонять улицы. Потом мы вернёмся в Ньюатен.
— Уже в форме, — Данкмар вздохнул. – Ты хотела попрощаться?
Дисайне опустила глаза. В этот миг она сделалась по–настоящему красива. Данкмар залюбовался ею.
— Прости, — сказала она, — я тороплюсь. Мы уходим завтра, я должна собраться.
— Понятно. Как родители?
— Папа в молодости был дружинником. Теперь их дружина собирается снова. Мама… сначала кричала на нас, а потом призналась, что тоже была дружинницей, два года, — Дисайне печально хихикнула, — ещё до того, как они с папой встретились.
— Вот как.
Она подняла взгляд. Линия рта стала жёсткой. Суровая Дисайне показалась ему забавной. Он знал, о чём она заговорит теперь.
— А ты? – спросила она. – Ты мужчина и вигилианин. Твой долг…
— Дис…
— Что? – сказала она чуть резче.
Стало тихо. Нервный поэт ушёл со сцены, следующий ещё не поднялся. Данкмар читал мысли Дисайне в её глазах – светлых, юных, жарких и честных. Дисайне заподозрила, что он, как Ласвег, трусит и хочет сбежать от опасности. Возможно, сейчас он сообщит ей, что взял билет и скоро улетает с планеты. Как недостойно!
Данкмар скупо улыбнулся. Почти смешно это было, почти нелепо – сознавать, что он скажет ей правду. Не всю, конечно. Но чистую правду.