Он спустился вниз и медленно двинулся по узкому коридору между клетушками. Он не мог понять, сам ли решает, что делать сейчас, или его ведёт неясная воля сна. Как бы то ни было, Вася протиснулся в один из кубиклов и встал за спиной у маленького сутулого человечка. Ни кубикл, ни работник ничем не отличались от сотен других. У человечка была прореха на рукаве, мелкие мышиные зубы и испуганные глаза.
Зазвонил телефон. Работник вздрогнул и панически схватился за трубку. Сорвал её с аппарата, поднёс к уху, с минуту прислушивался к тишине. Вася знал, что на линии молчат. Потом человечек сказал, заикаясь, очень удивлённо:
— З–зачем?..
И сердце Васи заколотилось.
Испуганный человечек в кубикле был Иган Хайлерт.
Тот самый.
— Мы опять все здесь? – спросил Боцман.
Вася не понял, что Боцман назвал словом «здесь». Может, сеанс связи? Или это не сеанс? Может, системные архитекторы всегда общаются так?
Боцман находился в другой картине. Он лежал в шезлонге на палубе яхты. Он всегда лежал в шезлонге на палубе своей маленькой белой яхты, в открытом море, где царил вечный штиль. Яркие, опаляющие лучи солнца полыхали над корабликом. В лазурной воде за бортом плескались русалки.
В глухом светлом лесу по узкой тропке, похожей на ущелье меж высоких сугробов, катились дровни, запряжённые гнедой лошадкой. Падал снег. Дровни обогнули огромную как шатёр ель, и за ней показалась приземистая избушка. Избушка покосилась, вросла в землю и сама превратилась в сугроб. Видно было, что хозяин совсем недавно прокапывал в снегу ход от двери.
Старик остановил лошадь.
— А вы не догадываетесь? – сердито сказал он. – Тогда я воспользуюсь случаем. Предлагаю переизбрать директора!
Он стащил с дровней сухую берёзу, достал топор и стал ссекать ветки.
— Это очень старая шутка, — сказал Ящер. – Она нам всем давно надоела.
Ящер стоял на скальном выступе, обрывавшемся в пропасть. В небе над ним не было ни солнца, ни звёзд, но безмерный свет переполнял его, и ледяная горная страна слепила глаза отражённым сиянием. Словно два океана, серебряный и золотой, обрушивались с небес. Они переливались и перетекали друг в друга, смешивая невозможные воды. На руках у Ящера мурлыкала белая кошка.
— А уж как мне надоело быть вашим директором! – отозвался Старик, яростно рубя дрова.
Ехидна ухмыльнулась.
— А что? – сказала она. – Работа непыльная, должность почётная.
Ехидна сидела за прилавком в пустом сувенирном магазине. Мерцала единственная свеча, выделяя из мрака толстое накрашенное лицо Ехидны, пару деревянных резных статуэток и причудливую чёрно–коричневую роспись на стенах. Роспись была живой. Узоры её непрестанно двигались и текли – снизу вверх.
— П–почему? – снова удивился Хайлерт в зябком кубикле.
— Потому что вы меня не слушаетесь! – гневно сказал Старик. – Зачем вам вообще нужен директор?
— За этим и нужен! – бодро ответил Боцман. – Чтобы было кого не слушаться.
— Поэтому я хочу назначить директором Эрика, — сказал Старик ядовито. – Я хочу посмотреть, как вы будете его не слушаться.
— Почему сразу меня? – Ящер пожал плечами. – Почему, например, не Алису?
— Я не внушаю окружающим такого ужаса, — сказала Ворона.
Она улыбалась.
Она стояла в центре бесформенной тьмы на прозрачной плоскости, расчерченной правильными квадратами. Бесплотная сетка простиралась в бесконечность. Стоило вниманию чуть задержаться в картине, и становилось понятно, что страшная тьма заключает в себе бесконечное количество непересекающихся бесконечных плоскостей, а в центре каждой улыбается всё та же Ворона, маленькая, неловкая, ясноглазая.
— Ты внушаешь ужас мне, — сказал ей Ящер с нежностью. Белая кошка жевала нагрудный карман его рубашки.
Ворона засмеялась.
— Ну, — напомнил Старик, — кто за то, чтобы назначить директором Эрика? Голосуем.