- Так многие с того хода и на наш приезжают.
- Да. Стальными становятся. Это гвардия православная куется в таких походах.
Как-то мелькнул в Горохово, но запомнился такой Виктор. Капитально бородатый, идет один. Вождь сурово допрашивает:
- Ты взял благословение идти одному?
- Мне так Бог сказал: иди один.
- А еда есть у тебя?
- Я Святым Духом питаюсь. Главное у меня борьба с плотью, с самим собой. Есть надо то, что не разжигает плоть.
- А семья у тебя есть?
- Семья мне мешала спасаться.
- И ты решил ее загубить?
- Как?
- Кормить же детей надо.
- Большие уже.
- То есть как у цыгана - маленькие были, грудь сосали, подросли, воровать научились? Садись давай с нами, окрошкой плоть не разожжешь.
Виктор садится к столу, перекрестясь перед тем на храм. Сел на пенек.
- Я из смирения на скамью не сяду.
Поел окрошки.
- Вот тебе еще каша овсянка. Тоже не разжигает.
Поели, попили, прочитали молитвы. После вечернего правила вождь наказывает Виктору:
- С утра вымоешь хотя бы один котел. Вон крайний.
Размеры котла, видимо, ужаснули Виктора.
- Я на северах на океанских судах ходил. Там движки в пятьдесят тысяч лошадок. В цилиндр как в этот котел можно было залезть.
- Вот и залезай.
Но утром, еще до нашего пробуждения, Виктор ушел. Спасаться пошел, бороться с плотью, или не захотел котел мыть, не знаем.
* * *
В конце первого дня Крестного хода подошел ко мне мальчик, сказал, что он Володя, и попросился идти вместе со мной. Он остался один. Они шли с товарищем, а родители товарища догнали их и увезли сына обратно. А Володя с ними не поехал. «Я дальше пойду, я хочу весь ход пройти».
Да, нагрузочка, думал я, намучаюсь. А оказался Володя таким славным, был он не только не в тягость, а в радость. Всегда молчал, шел рядом, на остановках приносил или травы кисленки, или травы, корни которой мы называли репой и ели. Также ели мы с ним сосновую и еловую кашку, молодые побеги, будущие шишечки.
Никогда Володя не заговаривал первым. Только всего и было, когда открылся с горы далекий зеленый горизонт: «Лес-то какой большой! -потом, подумав: - На запад идем. Ой, нет! На юг: солнце недавно взошло». И еще: «Чайкам-то, видно, негде на реке жить, обмелела, сюда прилетели. Будут как вороны».
Володя всегда шел рядышком. Прямо как любимый внучек шел. Никогда ничего не просил, не жаловался, всегда старался в чем-то услужить. Ноги натер в резиновых сапогах, даже не сказал. «А тебя не будут искать?» - «Нет, я с бабушкой живу, она отпустила. Она раньше и сама на Великую ходила. Говорит: принеси мне травы батюшки Серафима». -«Сныти?» - «Да. Сейчас не буду собирать, завянет. Уж ближе к концу».
Именно к Володе привязался большой рыжий пес. Бежал с нами от Великорецкого. Его любили, и он не голодал. Но всегда возвращался к Володе. Володя ему очень радовался, дал имя Пират и считал своим. «Бабушка ругать не будет, он хороший».
Но покинул нас Пират. Видно, не хотелось ему возвращаться, но что делать - служба. Подпрыгнул перед Володей, положил лапы на плечи и помчался обратно. Ночевали в Мурыгино. Постелили нам на полу. Я лег с краю, быстро уснул. Сплю я безпокойно, одеяло всегда сползает, и я слышал, как Володя все время поправляет его.
А назавтра Володечка ушел. Уже начались окраины Вятки. Он увидел автобус: «Ой, мой номер. - И жалобно добавил: - Я ведь поехал, дядя Вова». - И убежал.
Очень мне стало без него грустно. Ничего не знаю о нем, неловко было расспрашивать. С бабушкой живет, траву-сныть батюшки Серафима ей понес. Рада будет.