- Это двадцать восьмой?
- Нет, это сорок четвертый. А двадцать восьмой теперь ходит с другой стороны.
- Как же так? Написано же двадцать восьмой. И на указателе, и на остановке, и на автобусе.
- Все же знают, - хладнокровно отвечали нам.
На площади с другой стороны мы увидели битком набитый двадцать восьмой. Еле влезли. Тут уж я, конечно, спросил:
- Это двадцать восьмой?
На меня посмотрели как на дурака:
- Вы же садились, видели, в какой садитесь.
- Но вот мы так же сели в двадцать восьмой на той стороне, а оказался сорок четвертый.
- Так зачем вы на ту сторону пошли?
- На указателе написано.
- Мало ли что на указателе.
У меня хватило ума спросить:
- Мы до санатория доедем?
- Нет, - отвечали нам, - до санатория в другую сторону.
- Как же так, - спросил я, - говорили же, что тут конечная.
- Ну да, в ту сторону конечная, а от санатория в эту не конечная. Да вон он стоит.
Мы снова вылезли и пошли к двадцать восьмому автобусу, но закрытому, без водителя и кондуктора, хотя рядом стояли люди.
Они сказали, что автобус сейчас поедет.
Профессор спросил:
- А что это значит, когда нам ответили: «Мало ли что на указателе?»
- Значит то, что не надо верить указателям.
- Почему?
Я пожал плечами. Профессор стал изучать расписание движения и соображать, глядя на свои японские часы, когда же мы отправимся.
- Безполезно смотреть, - сказал ему пожилой мужчина. - Когда захотят, тогда и поедут.
- Но для чего расписание?
- Для модели.
- Для какой модели?
Мужчина тоже, как и я недавно, пожал плечами.
- Для какой модели? - спросил меня профессор, когда мы отошли. -Для модели движения?
- Скорее, для всяких комиссий. Придут, посмотрят - расписание есть, все в порядке.
- Комиссия движения? - стал уточнять профессор.
- Всякие бывают, - отвечал я.
Из того, переполненного, двадцать восьмого автобуса вышла кондукторша с сумкой. Автобус немедленно поехал. Видно, из-за нее и стоял. Кондукторша зашла в диспетчерскую, вышла из нее с другой женщиной, и они, открыв автобус, который мы ждали, вошли в него. Сели там завтракать. Хотя двери остались открытыми, нас туда не позвали, мы продолжали ждать. Подошли и водители, сразу трое. Они обсуждали вчерашние события: «А чего Колька сказал?» - «А Колька сказал: я с вами пить не буду. Это его точные слова. Так и сказал».
- А почему Колька не будет с ними пить? - спросил профессор.
- Разногласия какие-то.
- Но он же из их коллектива? Да? Значит, должен пить с ними.
Наша очередь росла и начала роптать. Но для водителей мы были
как пустое место. Кондукторши окончили завтрак, вылезли, мы самочинно заняли сиденья. Кондукторша пошла было к нам, но тут ее кто-то окликнул, и она стала говорить о рассаде. Пожилой мужчина осмелился спросить, когда же мы тронемся.
- А будете орать, вообще не поеду, - отвечал водитель, который уже занял свое место.
- Разве мы орем? - спросил я.
- А все равно, - ответил водитель. - Меня из гаража без техосмотра выпустили, я могу вообще не ехать. Или остановлюсь среди дороги и буду стоять. Имею право.
- Неужели он так поступит? - спросил меня профессор.
- Довезет, - ответил я.
Пришла кондукторша, стала обилечивать. Автобус завелся и тронулся. Кондукторша собирала плату, отрывая от катушки билетов на полцены, а то и вовсе не давала билетов. Тот, кто вовсе отказывался от билетов, тот платил полцены. Объяснить профессору такую сложную механику было невозможно. Он, бедный, уже и не спрашивал.
В санатории, у писателя, профессор пытался разобраться в увиденном. Профессор искренне решил, что я тоже ничего не понимаю. Если написано на автобусе двадцать восьмой, то почему он сорок четвертый? Если объявлено отправление с пятой платформы, то почему отправляют не с пятой? И так далее. И было ли такое во времена Чехова? И если было, то почему нигде у Чехова не отражено?
- Если и было, так он этого просто не замечал. Вы ко мне ехали? Давайте чай пить.
Во время чая мы решили, что классики закрыли тему антисемитизма, но что это не нравится современным критикам-стрелочникам, вот они и заставляют русских писателей продолжать эту тему.
А что касается автобусов и электричек, то ничего не было подстроено, что все нормально и что если изучаешь Россию, то надо быть ко всему готовым, даже к постоянной смене платформ, номеров, расписаний, критики, законов.