Очень благодарен тем, кто ускорял мое старение, мешал жить, изводил... Дай Бог им здоровья. Говорят: старость не радость. А почему она должна быть радостью? С чего? Радость в том, что к сединам не пристают соблазны. Нет, пристают, но не прилипают хотя бы. Бес в ребра мне сунется, а они у меня после поломки окрепчали.
И зачем мне надо, чтобы меня замечали, отличали? Господь видит меня во всякое время на всяком месте, куда еще больше?
НЕВЕРИЕ АПОСТОЛА Фомы - это не неверие, а доброе стремление к истине, это для нас. И мы, не видевшие, но уверовавшие, блаженны. Думаю: Фома вложил персты в раны тела Христова, но Спаситель уже был безтелесен, Он вошел сквозь запертые двери. Чудо Божие. Сказал: «Мир вам».
«ЖИДОВ РАЗБРОСАВ по болотцам, в Москве собирались не зря: Распутин, Крупин, Заболоцкий, три русских богатыря. И, брагу хмельную вкушая, почти выбиваясь из сил, к ним Гребнев, копьем потрясая, с ватагою вятской спешил».
- И ДУРАЧАТ НАС без меры, издеваются без смены модераторы и мэры, спикеры и обмудсмены.
«ОТЯЖЕЛЕВШИЕ ОТ книг, печаль разлук переживаем. Вновь проживая каждый миг, всесильный город покидаем. Но верь, мой брат, и ты, сестра, и ты, жена моя, подруга, придет желанная пора, мы вновь увидим здесь друг друга. И вновь заявимся в Саров: “Здрав буди, велий граф Орлов. То вновь мы, Божьи человеки. Корми, пои. Твои навеки”». (Саров -ядерная столица России, Орлов - большой начальник.)
Возвышен будет город Нижний, расширен будет рынок книжный.
БАТЮШКА: НАЧИНАЛ служить, думал, весь мир спасу. Потом: приход. Потом: хотя бы семью спасти. А теперь самому бы спастись.
Он же: «Мы у Господа вначале не хлеба просим, а возглашаем: “Да святится имя Твое!”, а уж потом: “Хлеб наш насущный даждь нам днесь”».
Он же дал молитву, как он сказал, молитву последнего времени. Вот она:
НИ В ОДНОЙ ЛИТЕРАТУРЕ нет того, что в русской. Это от своеобразия русской жизни. У нас все одушевлено, нет неживой природы, все живо.
У Гоголя рассуждают два кума, сколько груза может поместиться на возу. И один гениально говорит: «Я думаю (!) достаточное количество». И все. И все понятно.
У Тургенева в «Записках охотника». Едут, ось треснула, колесо вот-вот слетит, как-то очень странно вихляется. И когда оно (колесо) уже почти совсем отламывается, Ермолай злобно кричит на него (кричит на колесо!), и оно в ы р а в н и в а е т с я.
У Бунина мужик бежит, останавливается, глядит в небо, плачет: «Журавли улетели, барин!»
Кстати, о Тургеневе. Это совершенно жутко, что он пошел смотреть на казнь. Да еще и описал. А в «Записках охотника», лучшем из им написанного, автор очень много п о д с л у ш и в а е т . Купил крепостную девушку - и тут же ее в наложницы. Виардо русских терпеть не могла. Валяется же русский писатель у ног, что ж другие-то?
В Орле на съезде писателей Кожинов о Тургеневе - как об агенте охранки. Но вроде даже и похвалил: на Россию работал.
- МНОГО СНЕГУ навалило, нету сил перегрести. Погодите, не жените, дайте лапти доплести. Мы стояли у Совета и домой просилися: отпусти нас, сельсовет, - лапти износилися. Мы с товарищем работали на северных путях. Ничего не заработали, вернулися в лаптях. Ты гуляй, гуляй, онуча (портянка), гуляй, лаптева сестра. Ты гуляй хоть до полночи, хоть до самого утра. Дедка лапти ковырял, ковырялку потерял. Бабка стала избу месть - ковырялка тут и есть. Все-то лапти, все-то лапти, брат мне сплел калоши. Все смотрели, удивлялись - до чего хороши. Лапоть, лапоть, лапоток, мужичок мой с ноготок. Я иду, его не видно, до чего же мне обидно! Мне миленок сделал лапотки на легоньком ходу, чтобы маменька не слышала, когда домой иду. Висит лапоть на заборе, висит, не шевелится. Мне миленок изменяет, только мне не верится.
ОТЕЦ: «ОДИН сватался, уговаривает девушку, говорит, что богатый: “Есть и медная посуда - гвоздь да пуговица, есть и овощ в огороде - хрен да луковица”. И хозяйство показал: “Есть и стайка во ограде, да коровку Бог прибрал. Есть и много знакомчи, только рыло подомчи (то есть много родных и знакомых, накормят и напоят, только надо к ним приехать)”».
Знал таких присказенек отец множество. Мама недоумевала даже: «Откуда берет, куда кладет?»
ИВАН СЕМЕНОВИЧ, бывший политработник, стоит у ворот дома в галошах, поджидает меня. Очень любит поговорить. Всегда о том, как он заботился о солдатах. «Приезжаю в часть, собираю вначале офицеров. “Никто нас, кроме солдата, не спасет. Если вы ужинаете, сели за стол, а солдаты не накормлены - вы преступники”. Потом иду в любую казарму и вначале всегда в сушилку. Чтоб и обувь, даже и матрасы чтоб были просушены. Солдат любил как родных сыновей». Тут Иван Семенович всегда крестился.