СКВОРЦЫ ПРИЛЕТЕЛИ. Сжигаю мусор. Сотни раз сжигал. Сотни раз прилетали скворцы, выводили птенцов, становились ненужными птенцам. Помню, среди аккуратных дорог около прибалтийского Кенигсберга гнездо аиста. В нем голенастые аистята, а изгнанный ими отец (или мать) стоит внизу на одной ноге и все взглядывает на детей.
Да, ведь надо про троллейбус дописать. Хотел ту мысль выразить, что в троллейбусе меньше металлолома, чем в броневике, что броневичок переживет жестянку троллейбуса. Но что и броневичок тоже рано или поздно пойдет в переплавку, но это должно стать для нас безразличным.
Ходил в церковь за антидором. Вот это покрепче броневика. Думаю, что жизнь моя с того момента, когда я был в Иерусалиме, в храме Воскресения Господня, на схождении Благодатного огня, получила свое завершение, исчерпанность. Ее вершина, ее главное счастье. И уже можно было дальше не жить. Я, вятский мальчишка, бегавший босиком по России, пришел босыми ногами ко Гробу Господню. Это же со мною было. Дня, часа не бывало, чтобы я не улетал мыслями и душой в пределы Святой земли. Одиннадцать раз я ходил по ее пределам. Чего еще желать, о чем Бога просить? Только чтобы дожить, да чтобы не быть никому в тягость. Как мама говорила: «До старости дожила, дай Бог до смерти дожить».
Страшно подумать, а вдруг бы я не был православным. И что тогда? Ведь кто не за Христа, тот против Христа. Господи Боже мой, дай претерпеть до конца и спастись. Ох, как чувствую усиление злобы к себе от врагов спасения, но и защиту чувствую, и спокоен. Но ведь сатана, он же все равно старается укусить. Меня кусать боится: во мне Христос, я же причащаюсь, тогда нападает на тех, кто мне всего дороже, на детей и внуков. Это главное мое страдание.
МОНАХИНЯ В ГОРНЕЙ с кроликом на руках: «Зовут его Зайка. Вы куда?» - «Нам надо на кладбище и в медпункт». Монахиня: «Надо же наоборот, вначале в медпункт, потом на кладбище».
ВЕЧЕР, НАХЛЫНУЛИ и отхлынули жена и теща, и сын. Дружная работа, радость очищения участка от мусора. Целый день костер, дым. Бедные скворушки, и носа не высунули. Только сейчас выскочил папаша, жена, видно, прогнала, посидел на крыше скворечни, взъерошился, встряхнулся и в путь за продовольствием для семейства.
Днем в предбаннике достал старые записи. Одну, давнишнюю, показал Наде. Как мы еле-еле смогли послать ее в санаторий, оттуда она звонила каждый день, ходила на вокзал к московскому поезду, плакала. Я не выдержал, рванул к ней. Весна, жгли костерик в мокром лесу, стояли в церкви на вечерней службе. Я засобирался обратно, она со мною. «Я ни за что не останусь!»
Показал запись, спрашиваю: «Куда ее?» - «Никуда». - «Хорошо, заведем ящик, назовем его “В никуда”».
А в самом деле, все и уходит в никуда. И это даже хорошо.
Скоро запахнет, как всегда, тополиными почками, тонко ощутится запах сирени, нахлынет черемуха, придут черемуховые холода, запылают грядки тюльпанов, забелеют нарциссы, а там и мои любимы флоксы подоспеют. А флоксы - уже знак близкой осени. Их благоухание сродни ладанному.
КИЕВ, ХРАМ СВЯТОГО Великого Равноапостольного князя Владимира. Ну как я могу не пойти в этот храм? Сопровождающие очень даже не советуют: храм захвачен филаретовцами. «Но я же Владимир, как мне не поставить свечечку своему святому? Тем более в храме мощи святой великомученицы Варвары. У меня мама Варвара». - «Хорошо, - соглашаются они, - мы вас проводим до храма, сами в него не пойдем, а вы зайдете. Только свечек там не покупайте, возьмите наших с собой».
(Это еще только-только начинался раскол.)
- ДУРЬ ДА ИГРА не доводит до добра, - повторяла мама. «Дур», «дурь», «дуреть» - все означает «делаться дураком», все однокоренное. «Дурость», «дурачье», «дурнопьян», «дуралей», «дурында», «дурость», в общем сотни и сотни слов о ней.
Дураков не сеют, сами родятся. Снег не дурак, сам растает.
- КОГДА СОЛНЦЕ в окно, то я и нитку в иголку вдену, - говорит мама. И думаю я, а видел ли я ее хоть раз без дела? А встал ли хоть раз в жизни раньше, чем она? Уже и в старости она все делала, вязала носочки (их она тысячи связала), коврики плела. Телевизор, конечно, смотрела. Не так просто, а веря тому, что показывали. Раз приезжаю, она встречает очень расстроенная: «Ой, Володя, он такой подлец оказался, такой нечестный. Говорил: женюсь, женюсь, а сам за богатством погнался. И так безсовестно бросил! Совсем безсердечный! А она так верила! И уже ребенка ждет».