— Бабушка, а откуда этот дар? Почему он у меня, и что за сила это такая? Да зачем…
Не успела Агата задать свой вопрос до конца, не успела Яговна ей ответить, как дверь в их ветхую избушку открылась, и на пороге появилась древняя жуткая старуха.
Казалось, сделает она шаг и рассыпается трухой, как пень, муравьями изъеденный.
А вместе с ней в дом зашел и воздух холодный да сырой, ночной, болотный.
И Яговна, будто и не была она старой, встала перед Агатой, да закрыла собой:
— Рано же ещё, ребенок она совсем, — в ее голосе слышалась мольба.
— Пришло время, — прокаркала старуха, будто ворона, да зыркнула недобро на Агату.
Глава 8
Река
И у Агаты сердце вниз упало. И не двинуться, не шелохнуться. Не встать перед Яговной, да собой не заслонить.
— Смотрю, и вещи уже собрала, — старуха с жуткими, словно пустыми глазами одобрительно покачал головой. — А раз так, пошли.
И, несмотря на стоящую на ее пути Яговну, она схватила Агату за руку и потянула в сторону выхода.
Да так крепко ее пальцы на запястье девичьем сомкнулись, будто и не рука это человеческая, а кузнецом кованная железная была.
— Бабушка! — крикнула Агата, протянув руки к стоявшей в избе Яговне.
Да только какая уж тут помощь. Выбежала Яговна вслед за внучкой, да остановилась, напоровшись на взгляд пустых глаз старухи.
А остановившись, замерла, вскинула руки кверху, и Агата увидела, как руки и ноги той, кто ее воспитывала, той, кто и был одним-единственным человеком родным да близким, становятся, словно кора на дереве. Скрючились ее ноги, выгнулись пальцы, исказило лицо гримаса жуткая, горечи полная, и осталась стоять на том самом месте, где ещё мгновение назад стоял человек, берёза. Покрылись ноги и руки Яговны корой, проросли листьями молодыми.
— Бабушка! — Агата хотела кинуться к ней.
Но ее удержала старуха:
— Неча теперь. Она откуда пришла туда и ушла. Была чурбаком березовым, березой и стала, — и она потянула Агату в лес.
А та так и не могла оторвать взгляда от раскидистой березы, что появилась у ее дома… у их с Яговной дома…
«Откуда пришла туда и ушла. Была чурбаком березовым, березой и стала», – звучал у нее в ушах каркающий голос жуткой старухи…
— Отпусти ее, — неожиданно раздался в жуткой тишине голос Услада.
И Агата увидела парня, который стоял в стороне и сжимал в руке кузнечный молот. Куда он с ним шел? Увидел беду Агатину, или же к ее дому и спешил скорее прогнать ведьму проклятущую?
— Ишь какой, — хрипло засмеялась старуха. — Как девушку безропотную неволить да силой принуждать – так все герои да смелые. А теперь? — ее голос стал злым.— А ну, пошел отсюда!
И вроде тихо она сказала это, а подул вдруг порыв ветра, да такой, что листья жухлые, старые, прошлогодние из-под травы зеленой молодой поднялись. И сбил Услада с ног ветер тот, да молот кузнечный на десять локтей откинул в сторону. Да так его по самую рукоять и вбил в землю, что и не вытащишь.
А старуха пошла дальше, уводя следом за собой Агату. И не могла та ни вырваться, ни убежать. Будто сила какая неведомая тянула ее.
Плакала она, смотря на деревню, где осталась ветхая избушка да Яговна, в дерево обращенная. Остались там и Услад с Зоряной, а еще Милица да кошка с рыжими подпалинами.
Милица.…Лишь одна она не предала Агату. Хотя и знать того Агата не ведает, что подруга сказала, когда узнала, кто Агата на самом деле такая. Да и не узнает она теперь уж о том, не увидит подругу близкую.
А может, и к лучшему то? Не скажет ей Милица, что ведьма Агата, да что видеть она ее не желает.
А сердцу ведь все же так полегче, теплее – знать, что хоть один человек остался, кто лютой ненавистью ее не ненавидит, да липким страхом не укутывается, об Агате думая.
Осталась позади деревня, что в неверном свете взошедшей на небе луны казалась паутиной серебряной укрытая. Будто кто шаль на нее опустил.
Шла спереди старуха, ведя за собой Агату. Шла уверенно, будто дорогу хоть и не видела, а знала.
И тут впереди показался берег реки. Да вот только не привычным он был. И река, и лес что за нею... Вроде и тоже все, с детства виденное и привычное. А все ж другое. И река все та же, и изгиб ее, что в этом месте выступ обходил, будто коромыслом кто специально русло ее изогнул, и лес все тот же. Вон и кусты калины, а за ними ельник. Да только неживым каким-то лес теперь казался, и черной вода в реке была.
Хоть и каждая вода ночью темной смотрится, а все же эта была другая. Не просто темная, а будто и не вода в реке текла, а смола. И река сама не привычная, тихая и размеренная обычно. Ярилась она сейчас, волновалась, словно из берегов выпрыгнуть хотела. Да при этом плеска воды и неслышно вовсе было. Как и птиц ночных да стрекота кузнецов и сверчков, что по ночам о любви песни свои поют.