Он ощутил тепло на бедре, машинально сдвинул сумку с видящими и… замер, не веря собственной удаче. Это, провались все в Бездну, был Знак! Видящие, самодельные, не самые сильные, внезапно ожили. А это значило только одно: тощий авашири оказался еще одной путеводной нитью, которая могла привести к морро. Следовательно, человек должен был остаться в живых, а он, Хаэлли — сию минуту сделать все, чтобы преследователи отстали.
Более эльф не медлил. Наверное, те люди в серых клобуках и были теми самыми королевскими гончими, которыми стращал барон Аугустус: у каждого из них на груди красовался намалеванный белой краской песий оскал. Быть может, эти гончие и представляли бы серьезную опасность… где-нибудь в городе, в лабиринтах узких, залитых помоями улочек. Быть может, они даже могли добавить изрядно острых ощущений любому авашири, за которым охотились. Но для истинного охотника, да еще и посреди леса, гончие оказались весьма пресной и безынтересной пищей: он успел убить их по одному, в спину, до того, как они сообразили, что из грозной своры сами превратились в дичь. Беглец еще некоторое время продирался сквозь молодой ольховник, дыхание с хрипом вырывалось из его груди, а потом свалился на землю и, подтянув к груди колени, замер.
Наблюдать за ним оказалось занятно: мужчина ждал, что его вот-вот настигнут. Но минуты текли одна за другой, гончие не появлялись (оно и понятно, у них теперь вообще не было никаких забот!), и авашири осторожно приподнялся на локтях, вслушиваясь в полуденную тишину леса.
Хаэлли смотрел и ждал.
Этот измученный человечек оказался весьма любопытным экземпляром, интересным в эльфийском восприятии. Хаэлли невольно сравнил его с луковицей: сдираешь один слой, казалось бы, совершенно понятный, а дальше — следующий, за ним — еще и еще. Вот, например, барон Брикк был совершенно понятен как булыжник, опускающийся на чью-то голову. Палач и стервятник, иного не дано. Лерий Аугустус оказался не то, чтобы намного приятнее, но гораздо сложнее — а потому стократ опаснее. Девица Ассия, если вообще обратить на нее внимание, напоминала корову, внешность ее, впрочем, была не при чем — просто в глазах служанки Хаэлли никогда не видел ничего, кроме коровьей покорности и обреченности сродни той, что бывает в глазах буренки, ведомой на убой. Леди Валле… Ах, да, леди Валле… Она походила на ртуть. Эльф никогда не понимал, что именно творится в голове магички, но, завороженно наблюдая за танцем беспокойного металла, не смог предугадать ни одного ее поступка.
Человек, за которым Хаэлли наблюдал сейчас, показался еще интереснее леди Валле. Даже образ его отдавал такой же горечью, как луковица, но ведь всем известно, что «лук от семи недуг».
Авашири поднялся и, покачиваясь, двинулся дальше, поминутно оглядываясь и прислушиваясь. Хаэлли незаметно шел за ним, не смея верить в собственную удачу и надеясь в скором времени встретиться с морро.
Ведь те, чьи судьбы пресек кровавый тесак морро, обязательно столкнутся с ним снова. А в этот раз видящие весьма прозрачно намекали на то, что встреча эта произойдет скоро.
Но — спаси и сохрани нас Миенель-Далли — этот авашири и в самом деле оказался явлением из ряда вон выходящим. Чем дольше Хаэлли смотрел на него, тем меньше понимал. Несомненно, сам по себе мужчина не был ни злым, ни подлым. Но от него веяло тленом и смертью, которые он уже принес другим. Смерть поселилась и в его черных, как спелая ежевика, глазах — то ли предчувствие собственной гибели, то ли навязчивое воспоминание о том, что случилось с ним раньше. Но то все были цветочки по сравнению с тем, что понял эльф к концу дня: авашири, оказывается, долгое время соприкасался с самой Тьмой, владычицей Орикарта. А на другой чаше весов — умение исцелять, и желание исцелять, и тревожные мысли о тех, кто был дорог.
Луковица, пришел к выводу Хаэлли. Просто луковица. А с такими субъектами надо быть особенно осторожным, потому что, ободрав один слой, можно напороться на сюрприз, который станет последним для любопытствующих.
…Эльф не обманулся в ожиданиях. Человек-луковица в самом деле преподнес ему сюрприз — да такой, о котором Хаэлли не смел и мечтать: встретился с другим человеком, над которым висело все то же проклятие морро. Тот, второй, показался Хаэлли столь же интересным, как и его находка: он был некромантом (что уже само по себе внушало отвращение), оставаясь при этом, в общем-то, человеком добрым. А еще Хаэлли понял, что некромант скрывает от своего приятеля нечто важное.