— Не думаю, что больше других. А что тебя волнует?
— Раз есть легенда о том, что она отказала Мелиною, то есть и основание полагать, что она бывала на побережье, верно?
Аврора была девушкой стеснительной, но, когда дело доходило до чего-то серьёзного, её тёмные глаза приобретали, как у филина, блеск мудрости и спокойствия.
— Да, если я верно знаю, у неё был сложный момент в жизни, когда… — она вздохнула, решаясь сказать нечто, по её мнению, пошлое. — …когда она была в ожидании меня, но…
Гидра терпеливо ждала.
— Но… — Аврора собралась и произнесла твёрдо. — Но не знала, кто отец.
Диатрисса едва не фыркнула. «Подумаешь, пошлость! Мужчины зачастую не знают, сколько у них детей, и ничего».
— И что она сделала?
— Здесь, на побережье, жили разные, как бы это сказать… невоцерквлённые, колдуны. Один из них — никто не помнит его имени, но он был окружён аурой таинственности… словом, тот, кого и называют Мелиноем во всех этих байках. Говорят, он взял из рук Сагарии два украшения. Одно было подарено одним «отцом», другое — марлордом Вазантом. И, выбрав одно, дал ей. Так она поняла, кто родитель, и это украшение оставила мне.
— А что за украшение?
— Я не ношу его, оно кажется слишком личным. Оно похоже на павлина Мадреяров. Покажу как-нибудь, когда найду у себя, только напомни.
Гидра кивнула.
— Говорят, жена марлорда Вазанта, марледи Азалия Мадреяр-Д’Алонсо, потом приезжала на побережье тоже, — продолжила Аврора. — Она ненавидела мою мать… справедливо, разумеется… и она попросила колдунов… ну, ты понимаешь, как бывает в таких историях.
— Убить Сагарию? — предположила Гидра.
— Это злые языки, — пожала плечами Аврора. — Я видела марледи Азалию. Она решительный, но всё-таки не жестокий человек, и…
«Ты обо всех лучшего мнения, чем следовало бы».
— Ой, смотри, геммовастики! — вдруг воскликнула Аврора и указала на нижний ярус фонтана.
Там, в воде, плавали редкие существа с мелководья Тиванды — головастики, будто сделанные из драгоценных камней. Они сияли и переливались на солнце, превращая мрамор фонтана в цветное витражное стекло, и, лениво тыкаясь друг в друга, шуршали по дну в поисках песка, которым питались.
— Какая красота, — Гидра восхищённо смотрела на разноцветные солнечные зайчики. — У нас такое на Аратинге не водится.
— А здесь, как видишь, встречается! Ну что за прелесть! — любовалась Аврора, совсем позабыв о недавнем разговоре.
Удостоверившись, что геммовастики частенько бывают и в других фонтанах города, Гидра велела изловить нескольких и доставить в Лорнас в аквариуме. Ей хотелось чем-нибудь порадовать Энгеля.
Тот вечером явился с такой же мыслью, поэтому принёс диатриссе пахлавы — экзотического лакомства с острова Тис. Геммовастиков же предложил поселить в замковом фонтане, чтобы они озаряли весь подъездной двор цветными бликами. И теперь всякий видел, что между диатрином и диатриссой воцарились тёплые, нежные чувства, которые читались в их малейших взглядах друг на друга.
Им не хватало времени, чтобы успевать поговорить обо всём — но они понимали друг друга и без слов. Начиная с этой ночи, Гидра ночевала в спальне у Энгеля, но тому пришлось переделать комнату под требования диатриссы. Та добивалась лишь одного: чтобы помещение больше не вызывало у неё прежних эмоций. Поэтому чёрную мебель из палисандра Энгель заменил на другую, из белого дуба, вместе с панелями на стенях — а зелёный цсолтигский шёлк своей постели был вынужден обменять на одеяла с котятами.
— Мда, я больше никогда не позову Леммарта пить к себе, — жаловался он ввечеру.
Гидра ехидно улыбалась в ответ.
У них было много дел, и все они так или иначе были связаны с войной. За три дня Энгель трижды отправлял Тавру предложение сдаться с возможностью сохранить Аратингу; и дважды Тавр отвечал руганью и бахвальством, а на третий выслал обратно лишь голову посыльного.
Энгель пришёл в ярость, но его военный совет предостерёг его от поспешных решений. Чтобы одолеть Гидриара в его собственном замке, нужно было повторить подвиг диатра Эвридия — полководца опытного, хитрого и везучего. И Энгель понимал, что для этого потребуются силы всей Рэйки, а значит, предстоит заключить ещё немало договоров в Раале.
У Гидры была другая война, хотя с тем же самым смыслом. Её бард Амадин на исходе четвёртого дня возвратился к ней и спел старинную балладу, по его свидетельствам, дословно переведённую с ламита — древнего, до-драконьего языка: