Мне в том году как раз исполнилось девять лет. После голодного Зарайска, где мы с мамой жили в войну, сытый Тайшет показался мне не таким уж и плохим. В отличие от бабы Вали, с её сыновьями-погодками, Геной и Петей, мы быстро подружились. Петя был на год меня старше, очень крупный, но, видимо, сильно болезненный. Во всяком случае, он, кажется, оставался когда-то на второй год, хотя парень был отнюдь не глупый. Так что в сентябре, к моему восторгу, мы все вместе пошли в один класс.
К зиме родители мне справили новое драповое пальто с воротником из каракуля. Гена же с Петей ходили в старых перешитых телогрейках, но это не помешало нам стать закадычными друзьями. Всё свободное время мы проводили вместе. Завели свой штаб в подвале одного из заброшенных бараков, копили там продукты и разные ценности вроде сломанного ножика или куска верёвки. Причём, хоть убей меня, не помню для чего. Кажется, хотели куда-то бежать или на войну уйти, как только она начнётся. А начаться она должна была, по нашему мнению, в самое ближайшее время. В юности кажется, будто весь мир вращается вокруг нас. Вот мы и не могли простить ему, миру, что он нас обделил на войну, что она закончилась, нас не дождавшись. Вот и ждали её…
Аркадий Денисович сделал небольшую паузу и прикурил сигарету. Глаза у него были чуть влажными и глубоко задумчивыми. Он смотрел мимо Бориса, и тому казалось, что он смотрит мимо него, перенесясь в далёкие послевоенные годы.
— В общем, зима прошла неплохо, — продолжил он, разбивая ладонью кольца дыма. — Были сильные морозы, но зато было весело и интересно. А главное — не голодно, и отец был с нами. Лучшего и желать было нельзя! Разве что скорейшей весны. И вот наступила она, весна. Просыпалась природа, начало припекать иногда солнце, появились первые мухи. Школьники балдели в предвкушении летних каникул. Но странное дело, приход весны меня совсем не обрадовал. Чем теплее становилось, тем я делался подавленнее. Какие-то беспричинные страхи роились у меня в голове, а предстоящее лето совершенно не привлекало. Впрочем, как и всё остальное.
Наверно, это было заметно со стороны, потому что мать отвезла меня как-то в поликлинику, договорившись через знакомых с каким-то известным врачом. Тот промурыжил меня целый день, брал анализы, сводил на рентген, допрашивал меня, а потом ещё и маму отдельно, но, кажется, ничего не нашёл. Прописал мне побольше овощей и рыбий жир, а также — чаще бывать на свежем воздухе. Но как раз гулять-то мне хотелось всё меньше и меньше.
Друзья с потеплением начали носиться по окрестностям, словно взбесились, а меня выманить было сложно — я предпочитал сидеть по большей части дома, наедине с книгой. Мысли об играх возле Бирюсы, которую местные называли почему-то исключительно „Она“, вызывали у меня просто животный ужас. Причём ужас совершенно нелогичный, необъяснимый.
Очень редко ребятам удавалось вытащить меня на прогулки, которые обычно проходили почему-то возле этой реки. Но мне бывало иногда настолько плохо, что я, ни с того, ни с сего, бросал нашу игру в войнушки, выходил из укрытия и брёл домой. Условный противник при этом меня, конечно, сразу же убивал, но мне в такие моменты было глубоко наплевать. Друзья на меня обижались и такой бездарной потери живой силы своей армии простить мне не могли. На этой почве, а может из-за моей странности, мы с Петькой и Генкой немного отдалились. Но, тем не менее, продолжали быть лучшими друзьями.
Тот день я помню поразительно хорошо. Восемнадцатое апреля сорок седьмого года. Пятница. Весна в том году припозднилась, но уже больше недели стояла плюсовая температура. Снега практически не осталось, но Она стояла, покрытая льдом. Друзья мои с понедельника ходили на речку, проверяли, не пошёл ли лёд.
Отец, по-моему, тоже что-то чувствовал. В тот день утром сказал, что ожидается усиленный сброс в реку, так что она наверняка сегодня пойдёт. Взял с меня слово, что я ближе двадцати шагов к речке не подойду. Как будто и без его предостережения я стал бы подходить!
В школе я сказал ребятам, что будет ледоход. Они как-то не здорово возбудились, и меня буквально трясло, когда я слушал об их планах. Но что показалось мне наиболее странным, лица у них в тот день изменились. Стали как будто темнее. Даже не лица, а как будто над их головами какой-то туман тёмный. Я даже не выдержал и спросил у Генки, нормально ли он себя чувствует? На что он внимательно на меня посмотрел, и сказал, что если кто и болен сегодня, то это я.
Да я и не отрицал. Ходил в тот день как обухом огретый. Как назло, у нас было две математики, а я что-то в тот период её особенно не любил. Может, из-за дурацкой манеры Антонины Савельевны заставлять нас заучивать правила, что называется, „до запятой“? Правила я запоминал хорошо, решал задачи, наверно, лучше всех в классе, но повторить их в точности никогда не мог — только своими словами. За это Антонина Савельевна регулярно снижала мне отметки. По сей день считаю, что незаслуженно. В итоге получалось, что на пятёрку по математике за четверть я выйти никак не мог. При всём старании. Очень уж хотелось сделать приятное отцу, которого не видел с трёх лет, и который говорил, что важнее математики для мужика предмета нет…
Но я, кажется, отвлёкся.
После двух математик были, если не ошибаюсь, ещё русский, природоведение и музыка. Но я уже плохо помню, что там происходило, так как впал в состояние какой-то прострации. Я не нервничал и ничего не боялся, но было такое ощущение, что меня засунули в какой-то скафандр, и все события я наблюдаю как бы со стороны. Либо, что всё происходящее — нереально. Словно бы я — отдельно, и весь мир — отдельно. Антонина Савельевна, наверно, заметила моё состояние и до конца дня меня ни разу так и не спросила. Во всяком случае, до того дня такого пренебрежения моей персоной не наблюдалось.
После школы все ребята дружно пошли на берег смотреть ледоход. Меня тоже потянули. Я не долго отнекивался, всё равно мне казалось, что происходит это не на самом деле. Мы долго стояли на берегу, наблюдая, как отдельные льдины со страшным грохотом приходят в движение. Наверно, часа полтора стояли. Каждый раз, когда лёд двигался, казалось, что вот он — ледоход. Но через некоторое время всё снова останавливалось. Я ещё ни разу в жизни ледохода не видел, и мне это было в диковинку.
Когда лёд всё же пошёл, уже вечерело. Массы льда двигались всё быстрее и увереннее, над рекой стоял грохот сталкивающихся льдин.
Как ни странно, я немного успокоился. Чем больше времени проходило, тем спокойнее я делался. Правда, одновременно возрастало и ощущение моей отграниченности от этого мира и от всего происходящего. Только озяб немного. Ребята постоянно бегали, бросали на лёд камни и палки, изображая метание гранат или крушение бомбардировщика. А я всё больше стоял и наблюдал за ними.
И вот, когда лёд уже задвигался, ребята решили залезть на понтон. Начали звать меня, описывая, насколько это классно стоять во время ледохода на понтоне и смотреть на проплывающий мимо лёд. Можно представить себя капитаном ледокола в Ледовитом океане или ещё что-нибудь покруче. Незабываемое, по их словам, зрелище… Да… Действительно незабываемое.
Этот полузатопленный понтон простоял там уже много лет, и неизвестно откуда он вообще взялся. Находился он метрах в трёх от небольшого причала. Так что ребята уже давно его облюбовали: летом загорали на нём и ныряли с него в воду, а весной использовали вот для такой цели. Оказалось, что у них уже заранее приготовлены доски, чтобы по ним забраться на этот понтон. Не долго думая, они навели мостик и начали прыгать на свой „корабль“.
Запрыгнуть успел Серёга Дулин и Петька с Вовкой… Сразу же после Вовки понтон пришёл в движение и доски попадали на движущийся лёд. Поднять их никто не решился. Я стоял чуть в стороне и безучастно наблюдал, как гибли мои товарищи. Помочь им я ничем не мог. Кроме того, хорошо знал, что происходит это в другом мире.
После того как понтон сместился метра на два вниз по течению и немного к центру реки, взрослые, которых, надо сказать, возле реки тоже было немало, зашумели, беспорядочно забегали. Кто-то искал багры и доски, кто-то кричал, что надо позвонить в милицию. Друзья мои стояли на понтоне и ничего не предпринимали. Как команда крейсера „Варяг“ при затоплении. После первой подвижки понтон простоял стабильно где-то с минуту. Потом под напором льдин и воды снова пришёл в движение и сместился ещё на несколько метров, немного накренясь. Ещё через насколько минут подошла огромная льдина, и от её удара понтон резко накренился и начал погружаться в воду. Один из мальчишек сразу упал в воду. Не знаю, уж кто там был кем. Двое схватились за его край, и таким образом задержались на поверхности. Самое жуткое, что крики неслись только с берега, а мои друзья не проронили не слова. Понтон начал двигаться вниз по течению, вращаясь по часовой стрелке, и постепенно затапливаясь. Друзей моих раздавило глыбами льда, а понтон полностью затонул в течение нескольких минут.