Пролог
Вьюга кружит, кружит, вгрызается, хлещет, сбивает с пути. Будто земля на дыбы, а небо в топь. Сплошной буран. Не видать ни зги. Заледенели шкуры ездовых вóлков, тонут лапы по локоть, а они всё тянут, тащат мой полоз. Я рву их уши свистом плётки — им что птичий гвалт. «Куда ж вы, бесы! Стой, шальные, стой!» А-нет. Вожак наёршил холку, прижал широкую башку — не сдаст. Потуга, ещё, удар — санки вылетели на гладкое место. Озеро! Снег тут разметало, вóлкам едва до косточки. Ветер сильнее, да ну, и тАртар с ним. Я сваливаю с полозьев, достаю нюкло, шесты. Ослабляю упряжь. Волки тянутся, роют снег, ведут носами — ищут ближайший овраг. А я покуда ставлю чумку. Циновка, грейка, два-десять шестов, да шкурошитые нюкла, да на задку чумке — нут, чтоб ветром не разнагишало. Буде! Закидаю подол снегом и тащу с полозьев жрачку. Размотаю да делю… Не хватает. Истощал запас! А края-свету нет. Дорога до Тушита далека… По бурану лезть — не по травке бегать.
Прячу часть, прозапас. Даю, сколь можно. И себе беру меньше, чем брюхо хочет. Два сухаря да мороженая юшка. Сверху ковыряю мурцу — чтоб выжить. Волки, без драчья, пихают в себя жрачку. Я терплю, жду, когда растопит снег, согреет юшку. Жрать холодное — негоже. Я не волк, моим кишкам тепло потребно. Человек я…
И на том валюсь. Не снявши малицу, не стряхнув кысы. Последней думкой вижу батю, матушку, да слышу свой приказ: «Ларец доставить в кратчайший срок!». Я сдюжу! Довезу!.. И буду дома… Ждите! Я вернусь.
Под эти мысли засыпаю. И вдруг — как удар топором. Волчий грых. Я, взмокший, вылетаю вовне… Ведьма! Стоит, не смеет подойти. А волки круг берут и скалят зубы, рыком кроют…
— Обжжжа!
Осаживаю волков — не по что на Ледяную глотку драть. А она как будто не боится. Обожгла глазищами. Ух, бесовка! Хороша. Глаза да брови — черные, как ночи беспросветной топь. Волосы блестят, уложены под бастынгу, и рясны бисерные пляшут, блестками искрят, играют с вьюгой в «догони-отдай». Сама-то бледная, как снег, и губы почитай что синие, а щеки алые, как мой закат. Зубы белые, как частоколец ровные. Смеется надо мной! Рубаха — рыбьей кожи, ветром облепило груди, лобик между ног, а она как будто и не знает. На ногах — кысы, да бисером расшитые.
Придерживает рясну, чуть сгибается, как будто докричаться хочет:
— Ты замёрз, поди?
Голос звонкий. Девичий. В чернющих волосах сверкает снег.
— Шутишь? Жарко!
Бес, вожак моих лохматых, уши жмёт, зевает, косит злобным глазом. Цыкаю — не смей! Негоже Ведьму жрать. За своих они замстят похлеще нашего. Тут же сам кошусь — куда меня нелегкий заманил? Да неужто в земли Проклятых?
— Страшно, штоль?
— Да чего ж бояться, — говорю, а сам всё зырю, рыщу зенками — куда попал я? Их здесь правда или наша?
— Да не бойся! — смеётся, звонко. Бес срывается, она ему лишь палец показала — он застыл, свернул, хвостом махнул, мол, я не сдался, просто передумал. И ко мне пошел. А бесовка снова говорит, да как! Ни одной пичуге не сравняться с этой песней. — Ты не в наших землях. И не в ваших. На границе ты. Проклятым это озеро зовёте. Ну, а мы — Покрайним.
И точно! Я бывал на этом озере по осени. Вон, и дерево поваленное, и норы соболей, поди, пустые по-теперь.
Мой черед — и угождаю ей:
— Голодна ли, девица?
Задумалась. Видать, не ожидала. Больше о дороге да о погоде их упрашивают. А мне что? Вьюгу али оттепель я сам увижу, как придут. А путь… Полозновицы здесь нет. Ничего здесь нет — на то и Пустошь, Проклятые земли.
— Голодна, — отвечает мне Ледяна. — Да я на обещании. Нельзя пока.
— А можа, и лучшее так — развожу руками. — У меня ведь не еда с собой, а жрачка. Жир медвежий, сухари, мороженое.
Не кривится. Не пойму. Как будто загрустила. Губы дует, а брови не суровит, будто даже вверх тянет. Не глянь расплачется!
— Али по сердцу тебе такое угощение? Так возьми, отведаешь. Как обещание исполнишь.
И вдруг — лыбится. Неловко, будто застеснялась. Да сколько ж ей? Недавно ведьмой стала? Помнит пищу человечью, очагов тепло да волчью преданность? «Али ты вернуться в Морию хочешь? — думаю. — Да нету от Сестёр возврату…»
— Добрый ты. — Рясны бисерные наклоняются, крутЯтся на ветру. Хлопает в ладоши, лыбится:
— Отпущу тебя!
«Ишь, вон-на!..» А сам ей кланяюсь:
— Рад буду, барыня.
Руку тянет, белую, прозрачную, кажись, и льдинки в венах прглядают. Понимаю. Иду к саням, откапываю сумку. Отдаю ей сухари, кусок мороженого мяса, последний колик юшки. Всё взяла. Мне хоть с голоду помирай. А она вдруг щурится.