Младенцу дали имя и фамилию. Отныне, малыш рос и воспитывался под просмотром нянек и воспитателей. Ваня стал одним из многих детей советского детприёмника, где учат, отнюдь, не любви к ближнему, а скорее, противоположным заповедям.
Изначально, в постсоветские времена и послеперестроечные, правилами внутреннего распорядка всех детских домов определялось главенство старших групп над младшими. Такая иерархия была удобна, прежде всего, администрации. Это помогало держать дисциплину на должном уровне и избавляло от груза многих обязанностей самих воспитателей. За младшими следили старшие. Эти старшие подчинялись, в свою очередь, более взрослым ребятам. Ветка замыкалась воспитателями, а конечный разбор полётов вершил директор или директриса, что случалось чаще. Лестница власти была привычно наработанной схемой, устраивала всех и всегда. Прочность системе придавала круговая порука и нетерпимость к нарушителям «дисциплины». Справедливо замечено, рыба подгнивает с головы. И немудрено, что это влечёт гниение всех остальных её частей.
Денежные средства, идущие из госбюджета на различные материальные нужды дома N2, умело разбазаривались попечительским советом, где главную скрипку играла, несомненно, Лариса Михайловна, женщина резкая и амбициозная. Как человек неглупый, она следила, чтобы в финансовых махинациях были замазаны все; начиная от зама и заканчивая рядовым воспитателем. Процветала двойная бухгалтерия, создавались липовые подотчёты, в которых всё было хорошо: цифра к цифре — не придерёшься. Выходило, что на выделенные государством деньги, были куплены продукты, стиральные и моющие средства, постельное белье и тетради, учебники и т. д. Подотчётность составлялась как можно грамотно и скрупулезно, ведь тогда ещё ОБХСС — был грозной инстанцией. О том, что можно подворовывать, снимая деньги с лицевых счетов воспитанников, никто ещё и думать, не смел. Это войдёт позже, в разгул псевдодемократии и беззакония. А пока, хапали там, где это можно возможно. Семьдесят-семьдесят пять процентов денежных средств оседала в карманах администрации. Остальноё — акцентировано шло на питание, и малость, на гигиену. Картина была ужасающая. Дети спали на рванных несвежих простынях, застеленные на чёрные зассанные матрацы. Укрывались, чем придётся. Не хватало не только пододеяльников, но и самих одеял. Ремонт, который, кстати, тоже был плановым и формально имел смету, мог, только ж, разве присниться. Зато кухня была плотно затарена дешёвой пшёнкой и перловкой. Холодильники были забиты рыбой. Это было экономичней, и как считали сами педагоги, полезнее мясных блюд. Сладкое было закуплено с предельной прижимистостью. Расчёт был откровенно прост: по две конфетки на единицу в красные календарные дни, то бишь по праздникам, коими не являлись суббота и воскресенье. Так же праздниками не могли считаться дни рождения. Их вообще не существовало в детских домах, будто дети были не рождены, а так… Сформировались от недоразумения. Жалкие подношения ирисок и шоколадок в праздничный день, могли бы и впрямь считаться праздником в детской впечатлительной душе, если бы…
Если бы в доме не работал негласно закон «общака». Неведомо кем, разработанные «традиции» предписывали младшим подчиняться старшим. Розданные к чаю конфеты собирались со стола в складчину, и затем относились на поклон и суд старшегодкам. Те, в зависимости от настроения и объёма собранного, могли ополовинить приход, милостиво отсылая одну вторую назад, малышне. А могли и ничего не возвращать, с них бы не спросили. Своеволие и упрямство недоедающих «младшаков» незамедлительно каралось побоями. Иногда, из-за одного мог пострадать весь коллектив. Поводом для разбирательств могла служить надкусанная конфетка, либо тайно положенная в карман. Укрытие своего же пайка судилось не по-детски взросло, расценивалась не иначе, как «крысятничество» и наказывалось соответственно. Причем провинившегося показательно не трогали. Его оставляли на суд своих же ровесников, которых нещадно колотили. Акция была продумана и цинична, а в конечном итоге, никто не сомневался, — «виновник» будет затравлен своими же. «Детовщина» в детских домах захлестнула удушливой волной, заменяя нормальное детство суррогатом лагерных понятий.