Наконец, Гнат переглянулся с Тюрей, и хрипло крикнул:
— Хватит! Стоп!!! Баста…
Тут же, Голову оттащили от Хвоща, спеленав ему руки.
— Всё! Спокуха, я сказал!
Гнат подошёл близко и продолжил:
— Слыхали, что есть на Лесной такой борзый. Головой погоняют… Счас сами видим, что слух не лажовый. Только, смотри, здесь тебе не Лесная…
Игнатьев, он же Гнат, холодно разглядывал чужака, статью и весом авторитета давая понять, что с ним, как с Хвощом, не проканает.
Потом, разгладив лицо, улыбнулся.
— А вообще, братан, с нами лучше дружить.
Он протянул ладонь.
— Я Гнат. Со мной Тюря. Здесь мы в центровых. Остальные — пристяжь. Пойдём, побазарим.
Взяв Олега под локоть, Гнат увлёк его в дальний конец сцены. Там стал о чём-то оживлённо толковать, разбавляя негромкую речь жестикуляцией. Подошёл Тюря, высокий жилистый парень, присел рядом на корточки, закуривая. Дважды кивнул, в чём-то соглашаясь с Гнатом. Остальные бугры приватно наблюдали издали, за этой тройкой. О чём те говорили, не было слышно. Впрочем, сие, не входило в их уровень. Ситуация выглядела мирной и не требовала вмешательства. Вскоре, говорившие вернулись, и Гнат объявил волю.
— Пацаны! Голова — правильный пацан и тему рубит! Традиции уважает. Вертухаев, наоборот, в хрен не ставит… Мы тут перетёрли, в пятой он рулить будет! Вместо этого…
Он кивнул на жалкую фигуру Гнуса, чувствовавшего себя в этот момент неуютно.
— У кого какие возражения, предложения? Вываливайте, да пошустрее…
Кодла разрозненно загудела, попыхивая сигаретами, и к альтернативным решениям не пришла. Прения закончились коротенькими выкриками, типа:
— Пусть рулит, чего там…
— На общак, пусть не забывает носить…
— Ясный огурец, на то и старший…
— Пусть старшакует!
— Гнус! Тебе всё понятно? — Спросил Гнат незадачливого жалобщика.
Тот безысходно кивнул.
— Старшакуй, братан! — Гнатова рука легла Олегу на плечо.
С той самой поры прошло не так уж много. Не полных три недели, а Голова значился в пятой группе, словно сызмальства здесь рос. За что и почему его сюда с Лесной определили, он не говорил. Впрочем, не трудно было догадаться. С педработниками, Головной вёл себя вызывающе агрессивно, подчёркивая свою независимость. Попытка приручить «волчонка» в кулуарах своего кабинета, окончилась для Ашотова приемника, громким хлопком двери. Выскочивший от них, Голова, с ненавистью хлопнул дверью, выразительно и смачно плюнув им на порог. Лицо его было искажено гневом. Не оглядываясь, пошёл по коридору.
— Головной! Немедленно вернись назад! — Кричал в спину рассерженный педагог. — Вернись, я сказал!
— Па-а-шёл на-а!!! — Не останавливаясь и не оборачиваясь, проорал Олег.
Это был прямой вызов, и Ашотов брательник был не первый, кого он посылал…
Предложения «сливать информацию» получали многие из бугров и старшаков. Лишь немногие оставляли за собой право на отказ. Голове претила сама мысль сотрудничать с теми, кто его когда-то травил. В характеристике Головного было жирно помечено: «… неадекватен, непредсказуем. Тип личности неврастенический, с явными посылами к агрессии и жестокости. Неуправляем и дерзок. Склонен к длительным самовольным отлучкам. Имеет приводы в милиции и состоит на учёте в детской комнате…» Подобное резюме неприятно коробило глаз администрации дома N2. Педагогический коллектив прекрасно понимал, что Лесная сплавила им, отнюдь, не подарок. Репрессии здесь были бесполезны, а воздействие на новичка обычными традиционными мерами, с помощью негласной касты «бугров», стало абсолютно недейственно. Олег в среде старшегодков был уважаем. Может, поэтому многие вздохнули, чем обеспокоились, когда Головной исчез с майскими праздниками.
Раньше, ещё при Союзе, «бега» воспитанников рассматривались как ЧП, в связи с чем организовывались активные меры по поиску и отлову беглецов. Милиция плотно сотрудничала с интернатами и содействовала возвращению трудных подростков. Теперь, когда привычный социальный уклад был поломан, а страна слетела с рельсов, милиции было не до этих «семечек». Эпоха девяностых открыла счёт прилюдным бандитским разборкам, взрывам конкурентов и повальному разгулу стихийных группировок. Органы правосудия буквально зашивались. Недостаток выездных машин, лимит на бензин и безденежье в кризисный период истории, не давало никаких шансов приструнить разгулявшуюся преступность. Что говорить о детских домах. Те оказались отрезанным ломтём от всех шумных перипетий, и вынуждены были вариться сами, в своём «государстве».