— Голова, теперь позволь обрадовать девушку. Давай, я с ответом отзвонюсь завтра.
— Давай, радуй…
Наталья не была против. Хотя для порядка подержала фасон. Как водится, куча вопросов, некоторые сомнения и менжевания по поводу: как далеко и с кем, а не опасно ли, ну и так далее. Заурядные женские выверты. На самом деле, временем она располагала и, с Ванькой была рада хоть на Северный полюс. Тем более, что от Климова, такого рода предложения сыпались не часто.
— А ты меня убережёшь от медведей и волков?
Этим кокетливым вопросом Наталья подводила черту.
— От слонов и леопардов тоже. Чего там, мелочиться…
Вечером, не дожидаясь «завтра», Ваня вызвал по мобильному Головного.
— Голова! Предложение в силе? Мы согласны.
ГЛАВА 5
Созерцание огня, само по себе, не сподвигает на работу ума. Мозг скорее отдыхает, освобождаясь от всякого рода мыслей… А вот глаза, заворожено и без устали, могут глядеть на ленивые языки костра, которые неспешно облизывают положки дерева, гибельно разрушая плотность материала. Разрушая и превращая его в труху. В золу. В ничто. Силу Огня, силу Пламени люди узнали давно… Они научились использовать этот магический источник себе во благо. Например, чтобы согреться и приготовить пищу. Научились ремеслу обжига и кузнечного дела. Однако, до конца приучить Его не смогли. Огонь навсегда оставил за собой право на бунт. На всеразрушающее уничтожение, давая понять человечеству, что искра… Язычок пламени — это всего лишь одна многотысячная частица пожара, которая нещадно пожирает всё живое. Фамильярностей Огонь не прощал и принимал только обращение к нему на «вы». А человек… Что ж, человек, он перестал с ним спорить. Принимая, установленные Огнём правила, он всего лишь миролюбиво глядел на танцующие языки костра, не забывая им подкидывать жертвенный хворост. Магия Огня не подвластна пониманию. На него хочется смотреть всегда. Так смотрели на Него первые люди на Земле. Так смотрели на него и сейчас, пятеро из тех, чей ночлег пришёлся в вековой лесной глуши.
— Чего замолчали вдруг?
Олег резво попятился назад, на свой насиженный тын. Рубленые куски поленьев, мелкие высохшие ветки, только что прошенные им в костёр, вмиг поглотило жарево. Вслед за клубами дыма развернулось пламя, широко и высоко взметнувшись над очагом. Одновременно с ярким светом, в лица путников пыхнул жар, и невольно пришлось сдвинуться назад, ровно настолько, чтобы не изжариться живьём.
— Олеж, ты с ума сошёл… — Ахнула Люся, прижимаясь Головному.
— Ну, Голова! Вот так замаслячил кострину! — Восхитился Ваня и, воспользовавшись ситуацией, принял в объятия отпрянувшую от жарева Наталью.
— Перебрал, Олег. — Кратко прокомментировал Вадим. — Пару чурбачков было бы достаточно.
Он не дергался, как чумной. Чуть едва отгородился.
— Да не страшно. — Олег улыбался. — Жар сейчас упадёт. Хворост живо сгорает… Вы садитесь… Чё, вскочили? Зато комар не летит, и… Замёрзнуть не реально.
— Это уж точно. — Смеясь, согласился Ваня, возвращаясь с Наташей на свои места.
— Олег, ты друг пожарников. — Высказала Наталья.
— Ясный перец. Видите, как я вас оживил… А то сидят… Киснуть начали, в молчанку зарылись.
— Мы просто под впечатлением… История уж, больно печальная. — Посетовала Люся.
Историю, а вернее таежную легенду, рассказал Вадим. Он их знал много от деда, который был охоч на прикостровые повести. Вадька их слушал вместо сказок, также глядя на костёр, и также замирая с волнением в сердце, пуская в ход воображение. Одна из них, что рассказал сейчас Вадим, была о судьбе двух молодых любящих людей, живших ещё до революции, в одной из близких к этим местам деревень. Тогда в Сибири было много деревушек, больших и малых. Люди жили в аккурат себе, промышляя рыбой и зверем, никому не мешая и как бы, сторонясь сутолоки больших городов. А поводом для этой истории послужил крик ночной птицы, очень близко от сидящих, где-то высоко в темнеющих лесных высотках. Птица кричала, словно молила или плакала о чём-то, прерываясь ненамного и снова заходилась на высокой ноте.
— Надо же, как человек… Плачет. — Поёжился Ваня.
— Ага… — У Натальи сделались круглыми глаза. — Жутко. Словно женщина чему-то жалуется.
— Да ничему-то, а кому… — Спокойно сказал Головной усмехаясь. — Это Ксанка — легенда этих мест. Прилетела к любимому на свидание. Расскажи им, Николаич, раз уж привёл всех сюда…
И Вадим рассказал, как когда-то рассказывал Олегу.
Жила в этих местах девушка на селе. И звали её в ту пору Оксаной. Но любимый парень её звал её не иначе, как Ксанушкой, и была та любовь жарче костра, что горит за полночь, согревая путников. Вместе бегали по зорьке за водой, собирая босиком росу в луговых травах. Вместе встречали закат, даря друг другу не смелые поцелуи, и вместе, надо думать, планировали жизнь на потом. Однако, не бывает радости без зависти, как не бывает и любви без ненависти. Ксана та, была в пригляд не только любимому Мите. Девушка нравилась многим, а особенно глаз точил на неё мокрогубый сосед Михаил, сын лавочника. Зная, что Оксаны не добиться, пока рядом Митрий, он задумал одну уловку. Батька его имел пристрастие к торговле, семья жила зажиточно, деньги водились. Отец имел полезные связи и отношения с околоточным урядником, то есть с местным участковым по-нашему… Ну, Михаил и упал отцу в ноги: «Дескать, брошу, батя, пить горькую. Возьмусь за ум. Стану торговать, как и ты. Только ты перемолвись с урядником. Сосватай Митьку в солдаты!» В ту пору, кампания шла военная. Собирали с дворов всех, кто может держать винтовку. Это был канун Первой мировой войны с немцем. Просьба сына лавочника не удивила. Он и сам видел, куда носом ведёт его сынуля. Кивнул, согласился пособить, думая, должно быть так: «Не ровня эта голодранка нам. Ну, да женить его никто на ней не будет. А поиграться… Пусть поиграется». Деньков через трое пришли вестовые с жандармами и забрали Митю на службу, не давши даже попрощаться с невестой. Потемнела от горя Ксанка, а тут ещё мокрогубый Михали начал клешки протягивать… То за руку схватит, то пониже спины прикоснётся. Осмелел стервец, нету теперь Митрия. Служба царёва в четверть жизни человечьей, а война, поди, не даёт и столько отжить. «Моя, тепереча, Оксанка». — Радуется лиходей. Только девушка всерчала раз, вскинулась яростным криком: «Не подходи ко мне, Мишка! Не замай, чёрт слюнявый! — И вилы на него наставляет. — Сильничать вздумаешь, животину проколю. Убью, зараз… А потом, и сама утоплюсь!» Не посмел Михаил тогда, поостерёгся. Видит, не шутит девка. Отступил, но зло затаил… Прошло ни много, ни мало, а люди стали замечать. Ожила Оксанка, словно благодатный ветер вдохнула, засветилась каким-то внутренним счастьем. Вроде и повода то нет. С парнями не ходит, в девичниках не сидит. День-деньской со скотиной возится, да мать больную прихаживает. Откуда счастью то взяться? Ан нет, цветёт девка. Посудачили было, да забыли. Один Михаил дозор за Оксанкой устроил. Приметил он, что куда-то ходит она. В вечернее время не бывает её в деревне. Ни у подруг, ни при матери. Изловчился как-то раз, укараулил её тайный отход. Тенью метнулся за ней, мышью осторожной побежал по следам. И что же видит… Прильнула Оксанка на опушке леса к груди какого-то молодца, смеётся, ласковые слова щебечет. «Эко, вон, в чём причина. — Думает наш шпион, пытаясь лучше разглядеть счастливчика. — А уж было, я и поверил, что нетроганная, в девках состарится». И тут его, словно обухом по голове… Счастливчиком был, никто иной, как Митрий, тот, что в окопе должен гнить. Схватился за лоб Мишка, но не выдал себя. Незаметно, задком отполз. К селу побежал. «Форма на нём военная». — Думал он, предвкушая радость мести. Сказанул отцу, а тот вечером с бутылкой в гости к уряднику заявился. Уже на следующий день приехали жандармы прочёсывать лес. Взяли Митю, не успел схорониться. Провели через всё село. Избитого, оборванного… В назидание, как бы всем. Мол, глядите, что бывает с отступниками службы государевой. По закону военного времени, дезертирам полагалось одно. Митя знал это и вымолил у пристава жандармского попрощаться с невестушкой. Пристав оказался великодушен. «Пущай, спрощается, чего уж. — Молвил хмуро он, вращая ус. — Недолго ему теперь… До трибунала». Митя подошёл тогда к, побелевшей лицом, Ксанке и негромко молвил: «Прощай, Ксанушка! Прощай, любовь моя! Не свидимся более. Потому возьми на хранение ладанку, что хранила меня от смерти в бою с германцем. Теперь, не пригодится… В этой ладанке, ты знаешь, твой волос и частица меня самого. Береги её, словно это я. А как пройдёт более месяца, сходи на то место, на ту полянку, где мы любилися. И… Закопай поглубже мой оберег, на том месте наших свиданий. Там и будет могилка моя, туда и будешь приходить…» Сказал прощальное слово и прильнул к ней, надолго губами. С недели две, Ксанка болела душой, не выходила на люди. Потом всё же вышла во двор. Осунувшаяся, как неживая. Думали, высохнет скореча. Заберёт её бог. Нет. Стала за скотиной ходить. По дому дела делать. Оклемалась, вроде. Едва месяц минул, пошла Ксанка на поляночку ту, и всё сделала, как Митя просил. А год спустя, на том месте, где схорон был, занялся расти кедр молодой. Едва проклюнулся к