— Здравствуй, мать! — Полукивнул, полупоклонился Вадим, отмечая при этом, что в глазах бабульки нет тревоги, одно же любопытство.
— Здоровейте и вы, добры люди…
Голос её, с каким-то смешком внутри, был звонок и моложав.
— Мы, мать, туристы. Я старший. Грибы тут собираем, ягоды. Значит, на отдыхе…
— Вижу, вижу… — Старушка шустро пробежалась глазами по остальным участникам тургруппы. «Здрасть» — встрепенулись те, сначала Люся, а потом Наташа и Ваня.
— Грибов ноне много. Хотя чё уж говорю… Счичас уж не те урожаи. А вот, ранее когда… Тогда да…
Старушка взялась разговаривать легко и просто, словно как это бывает: зашла в магазин, а тут соседка яйца покупает. Зорину пришла в голову именно эта аналогия, хотя по опыту знал. Встреча городская и встреча лесная, не одно и то же.
— А я, стал быть, своих ходила навестить. Детишки мои здесь лежат, в этих местах. Давно ужо лежат, с сорок первого году.
Заметив недоумение на лицах слушающих, женщина пояснила:
— А чему удивляться, сынки… Деревня тута была. Отседа, в пяти верстах, поди. Сосновкой прозывалась. Была, и нету… Ещё при царе там людно было, жизнь шумела. И жили ведь, никому не мешали. Бабы рожали, мужики охотою да торговлей помышляли. Бога не гневили. А потом… Что потом? Красные, белые… Бесовщина! Брат с братом в раздор пошёл. Мужиков много в этой смуте сгинуло. Какие остались, потом уж с фашистом ушли воевать. А бабы… Бабы и потянулись из тайги на Большую Землю. Чтобы значит, не запропасть тута, без мужицкой опоры. Всё кинули, и скот и дома. Остались те, что сами с ружами управлялись похлеще мужиков. Но и тех потихоньку не стало. Умерла деревня. В тайге много таких. Знаешь, сам, поди…
Вадим кивнул, соглашаясь. Погибших деревень в тайге много. Очень много. Запустевшие, заросшие и покосившиеся избы являют собой печальное зрелище. Срубы, выделанные из добротных стволов лиственниц, обречены жить долго. Однако, подолгу неухоженная площадь разразрастается всесторонне молодыми голодными кедрами и соснами. Попадаются избы, пробитые насквозь могучими стволами. Истории таких деревень похожи друг на друга. Гражданская… Отечественная. И как итог: кладбище обветшалых изб и дворов. Если верить старикам, в таких домах непременно заводится нечисть. Непреложно, путнику, решившему остановиться в заброшенной избе, следует испросить разрешения на ночлег у домового. Иначе, жди неприятностей…
— А уж как война кончалася, место это… Где Сосновка стояла, присмотрели геологи. Всё что было: дворы, колодцы, избы, всё посносили, в аккурат с землёй поровняли. Всю землю исковыряли, окаянные. Добывают чегой-то…
Зорин снова кивнул. Теперь стало ясно, откуда притопала старушка. Чуть вниз на юго-запад, географически располагалось стойбище геологов, их времянка. В своё время туда было согнано много техники. Лагерь размещал множество палаток, имелась недурно сколоченная столовая, летний душ и банька, без претензий на шик. Для лесной глухомани, это было вполне презентабельно. Но уже лет семь, как добычу месторождений свернули: технику угнали, все конструкции снесли. Осталась удручающая глазу картина: брошенный, изгаженный в копоти и грязи, инвентарь, полусожжённый с бутылочным стеклом мусор, и как память о пребывании человека, пробурённые на три метра ямы-шурфы, с усыпанными и втоптанными в глину окурками. Изредка брошенный лагерь навещали, что-то мерили и снова уезжали, оставив всё как есть, без попыток возобновить какую-либо деятельность. Деревни там никакой не было, но, то было при Вадиме. Могло статься и так, как говорит бабушка. Если георазведка что-то когда-то нащупала, то распланировать площадь под буровую, и снести ветшалые постройки, вопрос времени.
— Уж одно, слава тебе Господи, до могилок не добралися. — Продолжала вещать рассказчица. — Может, побоялися… Хотя, ноне, кто чего боится. Ну, и на том спасибо!
А кладбище то, и не заприметить сразу, поросло густой травой. Многие кресты попадали. А те, что стоят, к земле нагнулись. Одна наша могилка приметная. А что же… Я кажный год хожу, поправляю… Детушки там мои, сыновья, стало быть, лежат. Семи годов не было, как Макарушка застудил лёгкие и за две недели сгорел, болезный. Не помогли, ни травы, ни знахарки… Прибрал бог. А следом, прибрал и второго. Одноутробные они у меня были. Как счичас называют, — близнецы. Второй-то, Стёпа, ничем не хворал, да ушёл вслед за первым. Тосковал, больно. И сорок дней не минуло, как ушёл вслед…
Старушка, глубоко дохнув, чуть прервалась, потирая переносицу. Затем подняла, застелённые слезой, глаза.
— Так и похоронили их в одной могилке. Раз уж порознь жить не смогли, стал быть, и покоиться им вместе. Тихон, мужик-то мой, горевал недолго: «На всё, воля божья, Палаша! Чай, не старые с тобой. Зароним семя, нарожаем ещё стольких». Но не к ушам господним слова были его. Тем же летом, окрысился Гитлер войной, и моего со всеми угнали на фронт. Там и сгинул без вестях. Во-от… А нас, баб, эвка. куирвали, тьфу ты, слово, какое…