Сказать ему было нечего.
ГЛАВА 10
В отличие от Климова, Головной знал своих родителей. По крайней мере, одного из них. Мать Олега фатально скончалась при родах. Врач роддома городской больницы делал кесарево сечение роженице и забыл в её брюшной полости салфетку. Спустя через сутки, женщина почувствовала недомогание, а затем общая температура подскочила под сорок. Как это бывает, причину и следствие сразу определить не смогли. Больную прокапывали под системой и пичкали жаропонижающим. Результат не заставил себя долго ждать. У неё развился острый перитонит и, вскоре, она умерла.
Отец Олега, Андрей Игоревич Головной, в миру был простой пролетарий. На заводе числился слесарем-ремонтником машинного отделения. Дело знал хорошо, нареканий от начальства не имел. Характер имел ровный, не злобливый. Эту покладистость использовала в полней мере его жена Вера, когда выйдя за него замуж, полностью подчинила его своей воле. Традиционную привычку задерживаться с друзьями в пятницу, Вера искоренила раз и навсегда. Друзья, которые естественно боролись за возвращение товарища в мужскую коалицию, получили однажды такой отпор от вспыльчивой бабы, что в следующие разы звать Андрюшу посидеть за пивом никто не отважился. Жили Головные в старой части города, в «двушке», которая досталась Андрею от матери, имели средний достаток. Благодаря жесткому, порой тоталитарному правлению жены, деньги текли в дом, и кто знает, как бы развернулась их дальнейшая жизнь, если бы не трагический случай… Случай, который всё вывернул наизнанку, заставил течь историю по иному руслу.
Когда Андрей узнал о кончине супруги, он впал в состояние прострации. Ещё два назад, он прыгал как щенок, получив весть о рождении сына. С друзьями, которые оказались солидарны с его отцовским счастьем, он пил ровно два дня. На третий день вспомнил, что не мешало бы навестить благоверную. Купил килограмм яблок, перелил в термос кагор (друзья посоветовали: для восстановления баланса крови) и явился под окна родильного дома, чтобы криком возвестить о своём прибытии. Вера на крик никак не реагировала, зато окошко облепили её подружки по палате. Пялились на него с каким-то скорбным выражением лица, но окно не открывали, и Веру звать не торопились. Андрей уже начал терять терпение, когда в окошке появилась сестричка… Отогнав мамаш подальше, она приоткрыла окно и громко крикнула:
— Пройдите, пожалуйста, в приёмное отделение!
В приёмном отделении, его и поставили в известность. Хмурый помятый врач с кустистыми бровями и прыгающим подбородком, от имени медперсонала и администрации принёс извинения, заверил, что делалось всё возможное и тому подобное. Затем сглаживая неловкое молчание, выпросил у Андрея номер телефона, чтобы сообщить ему, когда можно будет забрать ребёнка.
С оставшейся половины дня, Андрей тогда и ушёл в штопор. Поначалу запивал горе один. Затем нашлись сочувствующие, готовые разделить с ним скорбь за рюмкой горькой. И пошло-поехало… Про ребёнка он вспомнил лишь тогда, когда на девятый день из тяжёлого забытья его вытащил надсадно звонивший телефон. Женский голосок в трубке отчитал папашу за долгое молчание, и велел немедленно приехать забрать свое чадо из медучреждения домой. К тому времени, у Головного старшего не было ни физических сил, ни душевных, чтобы адекватно переварить информацию. Его душила апатия. Интерес к сыну поблек или даже вовсе исчез, он свалился там же в прихожей досыпать свой тяжкий сон. Но всё-таки, в короткие промежутки трезвости, которые, в общем-то, приходились на рабочие часы, он вспоминал об отцовской ответственности, зарекался ехать в роддом, но за порогом своей квартиры падал, после ударной порции алкоголя.
Однако слезть со стакана всё-таки был вынужден. Начальство цеха, которое долгое время мирилось с его запоем, с пониманием соболезнуя ему, наконец, встряхнуло выпивоху. Ему дали понять, что если ещё раз он явится на проходную не трезвый, то вылетит с завода по чёрной статье. Андрей остановился. С роддома устали звонить, и он решил забрать ребёнка домой. Сам он даже трезвый не знал, с какого края к младенцу подойти, что делать как его растить. Поэтому единственным решением, видел упросить свою сестру ехать с ним в роддом и помочь ему на первых порах с малышом.
Так пошёл новый отчёт времени, в котором были он со своей сестрой и маленький Олег. Сестра оказалась на редкость заботливой, кропотливо любящей «мамашей». Своих детей она иметь не могла, и поэтому всю свою нерастраченную любовь дарила племяннику. Андрей, после того как однажды, чуть не выронил из рук сына, брать его остерегался. Да и сестра не позволяла. В редкий случай, его любовь проявлялась в поглаживании маленькой ручки и потряхивании новокупленной погремушки. В остальном, Андрей теперь жил как раньше. Хотя, это была уже не та жизнь. Веры не было, а значит, не было над ним сдерживающей силы. Сестра, понятно, не имела того влияния, что водилось у покойной жены, и Андрей начал меняться не в лучшую сторону. Сначала вернулись, когда-то отменённые «пятницы», а потом Андрюша осмелел, и начал зазывать дружков к себе на квартиру. Сперва редко, а топом уж часто и допоздна. В прокуренной кухне стучали стаканы, стоял пьяный хохот мужчин, и клубы табачного дыма пробивались через открытую кухонную дверь, сначала в зал, а потом к младенцу в спальню. Конечно же, сестра пыталась урезонить Андрея, всячески увещевая его и ссылаясь на то, что маленькому человечку необходим покой и противопоказан сигаретный смог. Андрей слушал, соглашался и даже давал слово прекратить эту лавочку. Но сезон летних «полян» закончился, на улице накрапывал холодный осенний дождь, а «хата» как, оказалось, была свободна только у Головного. Дружки намекали, напирали, а Андрей в силу мягкости характера отказать им не мог. И всё начиналось по кругу. Конец рабочей недели стал для бедной женщины самым ненавистным днём. Кухня была плотно окуппирована алкашнёй, и молочные смеси приходилось готовить задолго до появления, охочей до выпивки, бригады. Кухня настолько провоняла табаком, что уж запах давно не выветривался. Пахли занавески, одежда, бельё, а потом у сестры лопнуло терпение и она, забрав Олега, уехала к себе в другой конец города. Уехала, в надежде, что брат одумается и с покаянием приедет к ней за сыном.