— Неужели ты хочешь жить там… В тюрьме?
На что Олег ему коротко ответил. Вопросом на вопрос.
— А у вас разве лучше?
Развернулся и ушел, оставив всех в гнетущей тишине.
Случай этот, как и многие замяли. Олег имел к тому времени многочисленные приводы в милицию, состоял у них на учёте. Шлейф его подвигов, несомненно, в будущем выписывал путёвку на «малолетку», а это не делало чести интернату, чьи выходцы уходили на зону. А потому молчать было предпочтительней, для общего блага. За Олегом стали приглядывать, а он не пытался скрывать своих намерений. На досуге выходил во двор, присаживался на корточки, и чиркал о напильник новый гвоздь. Дважды или трижды, актив дома врывался в спальные помещения, перетряхивая его постель и содержимое тумбочки. Его частенько обыскивали, но лишь один раз нашли и изъяли заточку. После чего волчонок стал осмотрительней и старался не баловать находками «админов».
Олег перешёл к психологическому прессингу. Завидев следующих подельников «акции», он непременно кричал в круглые от страха глаза:
— Гребень, ты следующий! Костяну щёку порвал, а тебе сучий потрох глаз выколю, можешь верить! Будешь ты у нас Циклопом! А чё, хорошее погоняло!
Гребнев, один из тех, кто Олега бил и держал, теперь морально задавленный, проходил молча, боясь ответом спровоцировать этого бешеного психа. Он действительно боялся. А Олег всякий раз задирал. Мимоходом, в столовой, в коридорах…
— Гребень, выбирай какой глаз… Правый или левый? Мне, без разницы.
Двое других, которых он всегда задевал при встрече, пытались гоношиться и всегда кричали в ответ:
— Попробуй, сучонок! У нас тоже есть заточки.
Расчёт был на многолюдие, и что в случае драки их быстро расцепят. Сами бугры даже не мыслили, чтобы подойти и настучать зарвавшемуся салабону по тыкве. Расправа над Костяном потрясла их, и было забавно наблюдать, как десятилетний пацан задевает пятнадцатилетних лбов, ниже их, пожалуй, на две головы.
Бугорская власть заметно пошатнулась, и причиной всему был необузданный нрав волчонка. Приставленные к надзору ищейки, раз через двое, находили в матраце у Головного заготовленные гвозди. Олег не отпирался. В кабинете директора он как всегда молчал, на угрозы усмехался… Разговоры о тюрьме его не трогали и не пугали. Каждый раз он выходил во двор с новым гвоздём и шоркал о напильник.
Кончилось в итоге тем, что у администрации не выдержали нервы. Во избежание чрезвычайных событий, переводом в другой интернат были оформлены: Гребнев, Чернов и Сафин. Именно те, на кого точил гвоздь Головной. Костян с отметиной на щеке дожил до совершеннолетия и ушёл своим выпуском. К нему волчонок претензий больше не имел. Бугры Олега не трогали, а один из них, вызвал Головного на мирный «базар».
Они сидели одни в Ленинской комнате, друг против друга. Бугор по кличке Лиловый небрежно закурил, выпуская дым колечками. Предложил Олегу, но тот отказался.
— Голова! — Начал разговор Лиловый. — Ты должен это знать. Я тогда в теме не был… На меня свой гвоздик не точи!
Лиловому было важно сейчас расставить акценты. После Костяна он занял верховную нишу, и теперь волчонок, как бы само собой, становился или врагом, или союзником. Все зависело от результатов переговоров. Олег молчал. Потом глянул исподлобья на Лилового, и сдавленно ответил:
— Не был, знаю… Ты на «шухере» стоял.
— Ну, стоял и чё?! Я в «акции» не участвовал, пойми! Тебя не бил и к унитазу не тащил. А «шухер» — это не косячно, спроси любого!
Олег промолчал, а Лиловый прибодрившись, продолжил:
— Давай, так, Голова! Ты не трогаешь меня, я не трогаю тебя. Идёт?! Чё хочешь то и делай! То, что ты с админами в контрах, мне по барабану. Я этих тварей сам ненавижу. Главное чтоб мы с тобой добазарились! Да? По рукам?!
Он вытянул навстречу пятерню, но Головной не торопился. Медленно встал из-за стола и уставился в окно.