Не здесь ли объяснение всей этой канители? Вадим перевернулся на другой бок и попытался сосредоточиться на трелях сверчка, раствориться в его мелодии как в колыбельной. Но очень скоро мозг, со своими неуёмными мыслями, отбросил тупое никчёмное занятие и возобновил работу.
Если допустить мысль, что сказка бабы Пелагеи о Мороке, имеет всё ж реальную подоплёку, то получается, в лесу на Холме происходит бешеный выброс фантомов, которые объединившись, хороводят вокруг оторопевшего путника. Сообща сводят его с ума, а то и вообще перекрывают дорогу назад.
«Чушь собачья! Как такое может быть? — Здраво вскипела мысль. — Фантом — явление уникальное даже для тайги. Можно век по тайге мотаться и ничего не увидеть. А тут на тебе. Целая отдельная империя на отдельном взятом участке. Бре-ед!»
«Да?! — Мысли разделились на две спорствующие диаспоры. — А что, ты, собственно, считаешь бредом? Возможность невозможного? Или тех людей, что вернулись оттуда со скошенной башней?»
«Я этих людей не видел, не знаю, не разговаривал! — Продолжал зло первый столик. — Может, это не больше, чем миф… Как и вся эта история».
«Вот как! — Улыбнулись за вторым столиком. — А дедушкины рассказы? А Насим? А другие очевидцы? Тоже миф?!»
Голос оппонента был вкрадчиво тих и бил первый столик определёнными фактами. Тогда как первый голос, сердился, напирал аргументами и анализом.
«Ладно! И дедушка, и тот же Насим, да и другие… Все в один голос утверждали, что это явление не имеет ни добра, ни зла. Это, всего лишь, память места! Как может, сгусток эфира иметь какой-то разум? Это ведь сотканная в воздухе картинка. Она растает, стоит сотрясти воздух громким голосом. И, кстати, проверено теми же очевидцами!»
«Резонно! Убийственная логика. — Заметил оппонент и вдумчиво добавил: — Но может быть, всё дело в отсутствии всякой логики?»
«Да уж, конечно! — Кипятился Первый. — Вот, отсюда и рождаются легенды о домовых, о леших, о русалках на ветвях!»
«Насчёт домовых, не смешно… — Ласково ответил Второй. — Ты же сам знаешь. Ты же таёжник, а не городской сноб, чтоб не признавать очевидного. Про русалок не скажу… Леший — фигура спорная. Впрочем, не ты ли, мой друг, говорил, что в любой легенде — восемьдесят процентов правды?!»
«Это мой дед говорил. — Сникшим голосом сказал Первый. Его буквально растоптали его же доводами. За своим полированным столиком, он униженно поправил галстук и, оправившись, заявил: «К чему огород городить? Я и так, группу никуда не веду. Я отказал им! Очевидно, допуская твою правоту!»
«А не надо ничего допускать! — Повысил голос второй стол. — Надо всегда расставлять все точки над «и»! И потом, кто тебе сказал, что я прав? Мне сдаётся, что прав ты!»
«Чего ты хочешь?» — Зло прошипел Первый, не имея сил спорить, кричать, или просто задушить оппонента.
«А ты догадайся, таёжник!» — Усмехнулся тот.
Вадим, уставший от сумбура в голове, чуть не рявкнул вслух, призывая голове успокоиться. Он встряхнулся, дважды перевернулся в мешке, вынул руку с часами, глянул и охнул. Два часа он лежит с этой кашей в голове. «Всё, спать! — Приказал себе Зорин, наверное, третьим, арбитражным голосом. — Две ипостаси в одной личности — прямой путь к шизофрении». Он отрешённо начал считать, не вслух конечно. Потолок себе поставил на цифру: 237. Всегда так ставил, но не доходил обычно. Сосредоточие терялось быстро. Он возобновлял счёт, снова терял и, наконец… Засыпал.
Так получилось, и сейчас. Сон окутал незаметно, и лишь только пробуждение дало осознание… Что вот, ведь, спал, оказывается…
Зорин открыл глаза, но ещё за секунду до пробуждения память его чётко уловила фрагмент сна: он, стоящий у края пропасти в полном одиночестве. Через пять минут, он об этом не помнил совершенно. Актуальность яви, и утренние текущие дела выпихнули лишнее из сознания: Вадим ставил воду на огонь. Утренний костерок, пока несмело облизывал колотые чурбачки, и свежий ветерок играл направлением дыма. Утро было прелестно, как дыханием росы, так и свежестью того же ветерка. Тело, помнящее жару, отдыхало в благостном коротком промежутке. Судя по мокрой траве, денёк обещал быть горячим, и солнышко медленно выползало, прогоняя тени. Поднималось тихо, с ленивой уверенностью о неотвратимости светового дня. Его приветствовали ранние птицы, не терпящие ночь и благословляющие криком да песней долгожданные лучи.