Вадим вдруг вспомнил рисунок над аркой и те странные фантазии, что были рождены под впечатлением от одних только глаз старика. Кто он был этот изображённый? Что за мудрец и с кого его писали? Ясно же, что не святой и не апостол. Может настоятель или, лучше сказать, первосвященник этой часовни? Тогда почему портрет на не лобном месте, а в какой-то подкаморке? Да и намалеван не на холсте, а на голой стенке тремя колорами красок. Почему и какой тут тайный смысл? Хотя если во всём разводить смысл, можно смело искать загадку в тетрадном рисунке первоклассника. Разве нет? Известно одно: было некое братство монахов (вряд ли, монахинь), которые молились неизвестно кому, ведь ни икон, ни регалий замечено не было. Хотя впрочем, крест на шпиле явственно указывает на христианское течение. Но это всё лирика. Важно следующее… По рассказам, передаваемым из уст в уши, сам Скит просуществовал недолго, а потом… Случилось нечто, что покрыло стены монастыря дурной славой. Что именно? Вопрос… Тут байка на байке и байкой погоняет. Ну что характерно, место стало считаться неспокойным. Гиблым. Стоит отдать должное слухам, на это есть основания. По крайней мере, испытано на собственной шкуре…
Неожиданно Вадим спустился со своих мыслей на землю. Произошло это внезапно и в раз, да так словно его водой окатили. Он вдруг чётко осознал, он увидел, что ведёт группу не туда… По ощущениям это сравнимо когда идешь по назначению… Целенаправленно так идёшь, а между тем витаешь в облаках, в каких-то думах своих, а потом, раз… Оказывается ты прошёл нужную улицу, дом и, вообще, идёшь не в ту степь. Задумался, чёрт побери…
Вадим резко остановился и завертел головой, пытаясь сообразить, где он плошанул. Ребята, шедшие вслед, тормознулись соответственно, очевидно думая, что он ищет место для остановки.
— Пятиминутка, Николаич? — Спросил Олег, но заметив в лице Зорина смятение, переспросил иначе: — Проблемы какие-то?
Вадим не ответил. Он отстраненно протопал назад, всматриваясь в пройденную милю. То была иная местность. Дорогу на Заячьи он чувствовал без компаса, но это была не та дорога. Где и как он отклонился от маршрута? Он точно помнил прокладку от ручья: виток на северо-восток и тупо прямо, там не ошибёшься. Как же он исхитрился заблудиться? Опытный вожак и знаток местности, он повернулся с полусмущённой улыбкой к стоящим в вопросительной позе.
— Звучит глупо, но, кажется, мы сбились с маршрута, — Произнёс он так, чтобы представить ситуацию в ракурсе смешном и нелепом. Лёгкий конфуз на лице капитана и самоирония должны убедить команду, что дело пустячное и поправимое. Дескать, чего тут… И на старуху бывает иногда… Но это было вовсе не так. Он, Вадим Зорин, в навигации практически не ошибался. А тут… В сердце его тихо постучалась тревога.
— Заблудились что ли? — Спросила Наташа, а Олег громко рассмеялся.
— Николаич! Тебе чтобы заблудиться, надо это очень захотеть!
— Я разве сказал «заблудились»? Просто шли, шли да и свернули наискосок. Я виноват балда… Замечтался и попёр не той путягой. Хм-м… Ничего бывает… Сейчас разберёмся!
Зорин полез в клапан куртки за компасом, с беспечным видом неся околесицу:
— Главное, как говорил старина Карлсон: «Спокойствие и только спокойствие!» — Взгляд на компас убедил его в совершенной непригодности прибора. Стрелку словно заморозили между нордом и вестом. Придётся выкидывать… На всякий случай глянул на часы. Идут верно. И дата правильная, та, что накрутил: двадцать второе августа.
— Значит так! — Уверенным тоном заявил он. — Придётся сдать немного назад. Найдём, где мы отклонились, а там уже… Я прошу меня извинить! Старею, наверное… Ничего страшного! Время терпит, и дотемна доберёмся. Пошли?
Не давая времени команде растеряться, задуматься, Зорин рьяно повернул назад, злыми шагами отмеряя метры «не той дороги». Ребята, как он чувствовал спиной, не кипишнулись по поводу его ошибки. Надо так надо. Тронулись слепо, всецело доверяя ему. Ваня что-то сказал смешное, девчонки прыснули в ответ. И всё вроде б на мази… Только Зорин впал в некую прострацию: состояние между анализом и сенсорным ощущением. То робенькое беспокойство, что пыхнуло у него в самом начале, стало неуклюже расти, развиваться. Какие-то отдельные кусочки-фрагментики пытались соединиться, склеиться в единый пазл, пытались образоваться и дать иную картину случившемуся. Альтернативную. Характерно, что в условиях военных Вадим приветствовал это состояние. Оно помогало ему выжить, указывало, что и как. Но Вадим также понимал, что третий глаз просто так не открывает око. Шестое восприятие работает лишь под накалом, под влиянием субъективных ещё неосознанных угроз. Так было и сейчас. Разум давал объективную оценку, а подразум — субъективную, и Зорин очень боялся, что правым окажется второе. Непонятное ему. Зрительно он отмечал проползающие мимо окрестности: кусты, неровные края подлесья, уходящие дальше… Глубже… Он не ходил здесь, нет. Но места были смутно узнаваемые. Что это? Опять де жавю? Взгляд находил много чего, что будто бы встречалось, когда то и совсем недавно: невысокий побег стланика, уродливо стелющийся к земле; кусты орешника, багульник, ряд берёз — два через раз; ели, сосна, лиственница, дубы… Стоп! Откуда им взяться тут, дубам? Дуб — дерево прихотливое, любит места высокогорные открытые. А здесь — скос, подгорье, хотя древостой редкий. Что это? Возможно, исключение из правил? Или… Вариант, идущий за «или» был нелеп, чудовищен и сумбурен на фоне здравомыслия. Он был ФАНТАСТИЧЕН и не вписывался ни в какие рамки. Но, тем не менее, его выдавал кумулятивный «нерв», «третий глаз», а он практически не ошибался. Во всяком случае, на войне его не подводил. И всегда, следует заметить, Зорин к чутью прислушивался, но вот сейчас… Сейчас, он бы рад обмануться…