В половине восьмого, Вадим сдал смену и с мрачным выражением лица покинул территорию комплекса. Домой, ужас как не хотелось. Заготовленные реплики примирительного толка, были однажды пройденным этапом, и сейчас Вадиму ничего больше не оставалось, как пообещать Вике, что пройдёт реабилитационный курс, вот только утрясёт с работой.
Зорин проехал кольцо, остановил машину у цветочного магазина, вышел, взглянул на часы. Магазин откроется только через два часа. Похоже, в такую рань цветы достать проблематично. Вздохнув, он сел за руль и не спеша поколесил к дому. Перед тем как зайти в подъезд, Вадим забежал в ночник, купил булку хлеба и непонятно зачем шкалик водки.
Дверь открыл с какой-то смутной тревогой, с пониманием какого-то беспокойства. Ещё в прихожей, не войдя в зал, он увидел на журнальном столике, а вернее в эпицентре стола свежо оторванный тетрадный лист. Лист чистым не был…
Он всё понял. В душе оборвалось. Догадка больно прошлась осознанием случившегося. Сглотнув слюну, Зорин прошёл в комнату. Виктории не было. Смятая постель могла бы рассказать о её неспокойном сне, тяжёлых мыслях. О принятом и выстраданном решении. Зорин присел на край дивана. Виктории не было, а её прощание красноречиво лежало на журнальном столике. Тупая и никчёмная надежда гарцевала в мозгах, пытаясь обмануть Вадима: «А вдруг она не ушла, а всего лишь отлучилась по какому-то делу, о чём и черкнула в записке?» — Но тут же, сам отвечал глупой надежде: «В выходной день? С утра? Дело? Бред…» К тому же было слишком больно, чтобы быть этой боли просто так. Наконец он подошёл и прочитал «Вадим, прости. Я ухожу. Я любила тебя и сейчас ещё люблю. Но я так не могу. Не могу жить в страхе за тебя и за себя. Прости!!!»
Последнее «прости» было усиленно тремя восклицаниями. Вика просила прощения, словно чувствовала вину за собой. Виноват был он, а просила простить она. Досада и обида вырвалась с движением и резким ударом о стену. Чёткие вмятины на обоях протестировали крепость кулака и силу удара. Но стена была твёрже, и поэтому, наверно было так приятно слизать кровь с содранной кожи. Захотелось дать ещё. Этой же рукой. Чтобы болью физической перебить сердечную. Но вместо этого, Вадим достал из пакета водку и полностью слил содержимое в стакан. Теперь стало ясно, зачем он это брал. Подсознательно он ожидал такого исхода. Выпил на одном дыхании, жадно как воду. Страшно захотелось курить. Он не курил уже давно с самой Чечни, хотя нет, курил на могиле деда, а потом как-то незаметно и бросил. Стаж курильщика был незначительный, привыкнуть не успел. А покуривал так себе, на войне и лишь в какие-то нелёгкие эпизоды. Считалось, что сигарета успокаивает. На деле Вадим ощущал обратное: удрученность и тоску. Тем не менее, потребность сейчас в этом была. Идти покупать вниз не хотелось, и Зорин без тени стеснения позвонил в дверь соседки. Было наплевать, что человек, возможно, спит… Рано… Ему было плохо, почему миру должно быть лучше. Пары спиртного определенно снимали барьер условностей.
— Кто там?
— Это сосед из пятьдесят третьей. Вадим. Здравствуйте Антонина Дмитриевна. — Он кивнул в открывшийся проём. — Извините, наверно, побеспокоил. С утра пораньше…
— Ничего, я рано встаю.
— Антонина Дмитриевна не выручите сигаретой?
— Вы вроде не курите, Вадим? Ни разу не замечала.
— Да я-то бросил. Но тут, товарищ у меня, одноклассник, — пошёл сочинять Зорин. — Сигареты кончились, а спускаться лень. Верну с процентами!
— Да успокойтесь, Вадим, какие проценты… Сейчас, погоди!
Было предложено больше одной, но Вадим принципиально взял одну. «Надо будет, потом куплю пачку». — Вяло думал он.
На балконе было хорошо. Утренняя свежесть постепенно уступала место, набирающему силу, летнему денёчку. «Может и впрямь лечь в эту дурку. — Мысли лениво вертелись в голове. Пусть там мозги вправят, раз сам не могу. Да и с чего решил, что это дурка. Этот психолог, когда там был? Когда первый кирпич закладывали… Со временем всё могло поменяться… Вика же говорила».
От крепких затяжек, и от того, что долго не курил, Вадима изрядно качало. Стакан выпитой водки уже работал, а выкуренная сигарета усиливала градус. Думать ни о чём не хотелось. Душа как будто перестала ныть, а восходящее солнышко заставляло веки слипаться. Он устало и пьяно прошёл к дивану, не раздеваясь, бухнулся в несобранную постель. Перед тем, как вырубиться, подумал: «Смысл ложиться? Вики больше нет…»