Даже Ринат Ильдарович, однажды, заметил:
— Не ласков ты с ними, Вадим. Жалуются люди. Крепко, говорят, ты их за горло взял. Знаешь, сколько у меня заявлений?
— Догадываюсь. — Сухо обронил Вадим. — Скажите, Ринат Ильдарович, я справляюсь с обязанностями старшего?
— Справляешься. И справляешься лучше всех. Твоё дежурство даже завсегдатаи узнают по почерку. Это хорошо, Вадим! Но может, стоит, всё-таки, как-то мягче? И в дисциплине должна быть умеренность. У нас всё-таки не армия…
— Не армия? Это точно, не армия! Если б каждый из жалобщиков знал, что такое армия, мне бы не пришлось ходить и тыкать носом на его проколы в работе!
— Ладно, не кипятись! Твоей работой я доволен. А директор, тот вообще тебя боготворит. Побольше бы нам, говорит, таких кадров. А говорю, всё это я… так. Тебе на заметку. Можно быть плохим бугром, но хорошим парнем для всех. Можно быть суровым начальником, и снискать нелюбовь подчиненных. Ты, похоже, выбрал?
Вадим пожал плечами.
— Страшную нелюбовь для себя я давно заработал. А остальные катаклизмы меня просто не дербанят!
Домой Вадим возвращался с большой неохотой. Если на работе, было чем себя занять, то здесь ничто, и никто его не ждал. Мысль о том, что ещё совсем недавно было по-другому, неприятно коробило сознание, вызывая тоскливые воспоминания. Рана была свежей, и поэтому, лечится могла только одним средством.
После второй и третьей рюмок, настроение выравнивалось, тоска уходила глубоко внутрь и, Вадим уже мог адекватно, без злобы и терзаний воспринимать окружающий мир. Окружал его в такой ситуации только один товарищ — телевизор, который говорить с ним не умел, но выдавал массу разновсякой информации. Листая страницы каналов, Вадим отыскивал как обязательное блюдо к столу, передачу, не отягощенную серьёзной тягомотиной. Тележурнал «Каламбур» подходил как нельзя лучше. И даже «Ералаш» вызывал гомерический хохот у достаточно поддатого Зорина. Игнору подлежали передачи криминала, всякого рода боевики, и диспуты досужих политиканов. Зато, если удавалось найти комедию, то застолье Вадим мог считать удавшимся. Безбашенная лёгкость незатейливых сюжетов с пошловатым юмором помогала ему уйти от печальной действительности. А алкоголь гасил, хоть и ненадолго, щемящую боль в груди. С утра боль возвращалась, помноженная надвое. Кроме крика души, присутствовала боль головная, похмельная, что в совокупе рождало гремучую смесь непонятной злобы и безысходности. Требовалось противоядие, и Вадим его находил.
Выходные проходили, и на работу Вадим приходил трезвый, злой и непомерно активный. Сосредоточенность в работе вышибало все лишние мысли из головы, а отсутствие веселящего действа в крови, сподвигала его на рвение в таковой работе. Что характерно, росла непримиримость и нетерпимость к тем, кто этого рвения не проявлял. Приходя с дежурства домой, Вадим снова становился добрый. Не сам конечно, а в силу принятых расслабляющих мер. Мысль остановиться появлялась неоднократно, но была не смелой, тусклой и не обещала взамен какую-то альтернативу. И потом, Зорин отметил как факт, что накачавшись, он спал пьяным сном с ночи до утра, без всяких треволнений и внезапных пробуждений. От сих до сих, и в глубоком забытьи. Лишь похмельный кумар являло ему в постель хмурое утро. О снах он ничего не мог сказать. В том состоянии, в котором он засыпал, их невозможно было видеть. Это было забытье, а не сон. Водка помогала ему разрешать гордиев узел, но не обещала быть панацеей от всех бед и несчастий. Глядя, как пополняются ряды пустых бутылок у мойки, Вадим с грустью думал, что ещё немного, и лечить его надо будет не от Чеченского синдрома, а от алкогольной зависимости. Он понимал, что неуклонно катится вниз, отчётливо сознавая, что ещё может затормозить, если захочет. Вполне хватит сил. Но противное заключалось в том, что он не хотел останавливаться.
Остановился Вадим неожиданно сразу. Вот так вот, сразу и вдруг. Впрочем, это вдруг не возникло само по себе. Он лёг спать пораньше. Завтрашний день был выходным, и он ещё мог бы спьяну потаращиться на телеэкран, но навалилась усталость и вся экранная мишура перестала являться сосредоточием внимания. Вадим натурально клевал носом, и раз чуть было не упал с кресла, задремав не совсем в удобной позе. Вадим вскинулся, встряхнулся, оценивая свое состояние. Сковорода жареной картошки была не оприходована до конца, как и бутылка, была выпита наполовину. Не есть, не пить, больше не хотелось. По телевизору шла какая-то забористая комедия, но не было бодрости впрягаться в просмотр, когда, в общем-то, и смотреть никуда не хотелось. Глаза спешили закрыться, и Вадим быстренько сбросив всё до трусов, выключил все источники света и, разобрав постель, нырнул под одеяло…