Снилась тайга. Сон был удивительно отчётлив и живописен. В нём не было ни его, ни деда, а было только присутствие величественного леса, дикого, необъятного, зовущего. Панорама вековых кедров, частый древостой, который изредка разбавлялся лиственницей и сосной. Редкий луч солнца пробивался сквозь темень могучих исполинов, но во сне, возможно, было всё, и взор Вадима поднимался выше самых крон, и, ликуя, мчался дальше, скользя над зелёным морем. Птицей, он отмерял мили, вёрсты, отмечая глазом проходящее русло реки, каменные изгибы невысоких скал. Это и многое другое виделось в этом чудесном сне. Заросли дикой малины, черники, морошки, цокот белок, осторожная поступь марала и даже дуновение ветра чувствовалось кожей. Картинки лесных массивов плавно менялись, слайд за слайдом, оставляя в душе неизгладимый восторг.
Встал Вадим с лёгкой ноги, с той ноги, за которой не тянется шлейф нерасположения духа. Голова была лёгкой и свежей. Зорин чувствовал себя приятно отдохнувшим, словно не во сне, а наяву он протопал таёжные тропки. Утро пробивалось в окна, косыми лучами солнца. На душе было здорово легко и отрадно, как давненько уже не было, чуть ли не с детских лет.
День начинался, и Вадим уже знал, чем он займётся сегодня. Он знал теперь, чем заполнит свой досуг в ближайшем будущем. Он понимал сейчас это ясно, просто понимал без всякого анализа и копания внутри. Приснившийся лес не мог быть случайным. Это была утверждённая программа, ниспосланная ему свыше. Ни мистиком, ни набожным, Зорин никогда не был, и относить сновидения к разряду связующего между собой и Богом, поостерёгся бы. Он руководствовался всего лишь тем, что сейчас ему было очень хорошо. Все невзгоды, обиды, болезни остались где-то за спиной. Вадим это связывал с тем, что увидел во сне «А если это есть хорошо, то к этому и надо идти, к этому и надо стремиться!» — Рассуждал он, логически достраивая мысль.
Начал Зорин с того, что забив плотно до отказа три пакета порожними бутылками, вынес всё это на улицу символично громыхнув их об пустой мусоробак.
Быстренько позавтракав, рьяно взялся за генеральную уборку квартиры, дотошно вытирая пыль в тех местах, в которые раньше не заглядывал. Вылизывал все углы, все затрещины и щели. Сантиметр за сантиметром, придирчиво и настырно. Избавлялся от грязи, избавлялся от скопившегося хлама с настойчивостью машины, словно избавлялся от старой жизни. И пока он работал над уборкой, в голове целенаправленно билась мысль, что он сделает дальше, когда закончит убираться.
А дальше в его планы входил полный и подробный осмотр дедовского охотничьего скарба. Пока дед был жив, это было его святой собственностью. Вадим, будучи, мальчиком и юношей, проходя суровую школу таёжной науки, пользовался тем или иным предметом охотниче-рыбацкой экипировки. Стрелять из ружья, держать это ружьё правильно, смотреть, ходить, слушать — всему этому он научился сызмальства, под неусыпным вниманием дедушки. Тот в свою очередь, прививал мальцу знания, по мере его запросов и желаний, тем самым избегая грубого нажима на детскую неокрепшую психику. Дедушка просто брал его в тайгу, жил с ним на охотничьих заимках, разводил костры, рыбачил, охотился. Делал всё то, что делал всегда, но на виду у маленького Вадика. По мере его взросления и понимания определённых вещей, а понимать правильно эти вещи учил, естественно, всезнающий дед, мальчик уже сам тянулся к тому или иному предмету. Спрашивал как это, как то. Просил научить ловить рыбу, разводить костёр, стрелять из ружья. Дед понимающе улыбался, и охотно помогал внуку постигать таёжно-охотничий быт. Он учил его, не уча. И в этом была его мудрая сила: дать человека знания, не насилуя его воли. Но как бы там ни было, тайгу Зорин всегда воспринимал с дедом, как одно целое с ним. Все походы, все прохоженные места были сделаны в одной связке с ним, с отцом, с матерью и учителем в одном лице. Находясь на срочной, Вадим представлял, как по возвращении будет сидеть у костра, хлебать душистую уху, делиться с ним своими впечатлениями и слушать его интересные рассказы. Когда не стало самого близкого человека, вопрос о вылазках в лес закрылся сам собой. Тайга была отождественна с дедом, и её не было без него. Самому, в одиночку, выбраться в лес… Не было даже такой мысли. И представить Зорин не мог, как он один, без товарища и друга, отца и наставника, стоит посреди первобытной тишины лесного океана. Заблудиться, испугаться, растеряться — всё это он не мог, поскольку дедушка вложил не мало сил и стараний, чтобы передать наследственный ген. Вопрос стоял в другом. В чём? Быть может в том, что не было родного плеча, на которое он всегда опирался. Тайга и дедушка, были слова синонимы, и одно без другого ничего не значило.