— Зверь — это одно. Он особо щас и не опасен. А вот лихой человек в тайге, похужее всякого зверья будет! — Со значением в голосе, произнесла Галина Анатольевна.
— Ну, баба Галя… Ружьё то при мне! А потом, я лихих людей столько перевидал.
— Батюшки! Это где ж то?
— Да-а-а… Служба была суровой. Совсем не мёд. — Вадим поморщился, проклиная себя за язык, и чтобы съехать с щекотливой темы, спросил:
— А что, баба Галь, заимка дедушкина цела ещё?
— Цела, поди. Чё ж ей станется? Пожаров в этих краях не было. А внутри как всё… Не знаю. Я ведь, по тайгам не хожу. Чай, поди, воровать там и нечего. Да и не водится такое среди бродильцев. Знаешь сам ведь…
Вадим кивнул.
Одна из таёжных заповедей безоговорочно и корнями уходит глубоко в прошлое: если ты, путник, зашёл на ночлег под крышу охотничьего сруба, воспользовался теплом и кровом этого дома, значит, сохрани его в том первозданном виде, какой он был до тебя. Не укради и не повреди этой заимке, ибо, кроме тебя, много таких же путников, кто б желал согреться этими же стенами. Замков на заимках никогда не вешали. Незачем. Строили и строят их, как временное пристанище для передвигающихся охотников, геологов и всякого рода путешественников. Из мебели возможной, но не всегда: табуреты, топчан. Из посуды — видавшие виды горшок, либо кастрюля. А то и сковородка. Пара-тройка замызганных мисок. Хорошо, если найдутся ложки. Их, почему прихватывают в обход всем заповедям. Хороша та заимка, что имеет железнолистовую печь-буржуйку. В таких стенах можно зимовать. Случается, заимка, что богата инвентарём и обеспечена теплом, может послужить затяжным убежищем на три-четыре месяца для бывалого охотника. Тогда уходя на промысел или куда по делам, сторожила, обязательно вешает замок. Мало ли… Ведь раз осел ты на непонятное время, значит, есть, что хоронить в доме от непрошеных визитёров. Вот тогда-то, заимка и становится частным владением таёжника. Проходит время и поселенец покидает это место, замок снимает, и дом опять становится ни чей до поры, обречённый стоять в тиши и одиночестве, глядя пустыми глазницами окон на окруживший его лес. Так было всегда, так есть и поныне. Время меняет всё: страны и континенты, политическую власть и социальный уклад, преобразует культуру и двигает прогресс. Но места, нетронутые цивилизацией, остаются незыблемы, девственны, и подчиняются своим законам. Законам природы. Законам тайги. Законам джунглей. Тем законам, что были канонами ещё до появления человека на земле.
— Город городом, баба Галь, а отдохнуть душой только здесь можно. — Возвратился Вадим к прерванной теме. — Вот мой дедушка и ваш брат был очень мудрый, касаемо этих вещей. Человек в городе, говорил он, есть раб своих желаний! Пока он живёт в стае со всеми людьми, он будет вечно участвовать в погоне за достатком. И это не его вина. Просто он не способен думать по-другому. Либо его сожрёт зависть, потому что у другого есть то, чего нет у него, либо он сравняется в достатке с другим, но не успокоится. А будет стараться подняться выше и иметь больше. И так, говорил дед, думает каждый. И бедный и богатый. Только планки у них разные, а мысли одни…
Вадим взял яблоко с тарелки, надкусил:
— М-м-м! Какое сладкое! Бедный, он что ж, — продолжал развиваться в своём красноречии Зорин. — Денег никогда не видит, и остаётся ему, только злиться, завидовать и ругать правительство. А богатый, обречён всегда, как белка в колесе, с высунутым языком, бежать за следующей порцией богатства, пока лоб не расшибёт и не увязнет в грехе. Потому как бес им руководит. Бедному бес даёт зависть, а богатому жадность. И только здесь в тайге, на природе, говаривал дедушка, человек обретает свое лицо. Здесь он свободен от беса. Здесь он начинает думать.
— Знаю я твово дедушку. Балабол ещё тот был, царство ему небесное! Бывало, слово клещами не вытянешь, а бывало, так начнет словами куролесить, что можно книги ученые писать. Умный был, что и говорить, и мысли ведь тоже правильные имел. Никогда никому не отказывал в помощи. Никогда! Последнюю отдаст, а сам по пояс раздетый уйдёт. Вот такой он был. А сколько он домов поставил. Не перечесть. Одних только заимок по тайге сколько повтыкал. Те, с кем он ставил срубы, ещё раньше его ушли. Насима-то помнишь, конфетами тебя баловал в детстве?
Зорин кивнул.
— Уснул пьяный в сугробе, замёрз. Грешен был глоткой, а ведь какой был плотник! Сейчас таких нет. Глеб дома с ним поднимал. Многое у него перенял. Что теперь говорить. Ты ешь, ешь. Лучок бери, сальца с картошечкой. Ой, совсем, дурная, язык без костей. У меня же к столу грушовка есть. Давай ка под аппетит!