Жить отрезанным ломтём от всего человечества, Вадим считал всё-таки крайностью. Однако, история эта полностью иллюстрировала слова сказанные дедом. Человек в тайге обретает своё лицо. Плохой не уйдёт сюда жить, а если и уйдёт, значит не всё так в нём плохо, и гнильца, которая точила его в мире людей, растворится здесь. Потому как здесь, жить надо настоящим, а не порожней суетой.
Неожиданно лес буквально обрывался. Самый, что ни на есть обрыв, маячил впереди, на три-пять метров от последних деревьев. Вадим подошёл к его краю, взглянул вниз. Понятно было, что спуск тут крутоват, но если подать немного вправо по линии, будет скоро очевидно, что сопка в итоге приобретает плавный спуск, а спустившись ниже, становится видно крышу дедовской заимки. Вадим подобрался внутри, словно готовясь встретиться со старым знакомым, и начал осторожный спуск. Шаг за шагом, волнение усиливалось. Зорин понял, что боится не увидеть домика. Кто знает. Последний раз он спускался тут три года назад, и не один. Крышу охотничьего сруба он увидел там, где и ожидал увидеть. Дом был нетронут, ни временем, ни вандалами, и приглашающее приближался. Вадим быстренько скинул ружьё, вытащил из патронташного пояса нечто цилиндрической формы, и, откинув цевьё ружья вниз, загнал это пулевидное нечто в ствол. Так надёжнее. Баба Галя говорила дело. Лиходеями таёжная глушь была богата во все времена, от царских ссылок до нынешних строгачей. Бежали и тогда, и сейчас, а лето в тайге — это раздолье и схорон для беглых зеков. Люди вне закона всегда находили приют там, где грани человеческих законов стёрты.
«Закон — тайга. Медведь — прокурор» — любимое изречение всех времён и народов. Но дедушка всемудрый и тёртый, любил цитировать свои мысли. Как-то по случаю выдал: «Правый в тайге не тот, кто сильнее, а тот, кто умеет аргументировано убеждать сильного в его неправоте. Сказал, вроде как оборонил. Но Глеб Анатольевич умел ронять слова, чтоб они врезались в Вадькину память, как постулаты. Тогда по малолетству он не понял смысл заковыристой фразы. Сейчас всё прекрасно понимал.
Он приближался к дому неслышно, кошачьей поступью, держа перед собой заготовку, вполне аргументированный довод. Ну, а убеждения, как он сам считал, было его второе имя.
Слава богу, убеждать никого не пришлось. Дом был пуст и сюрпризов в себе не таил. Ещё в тамбуре, а проще говоря в сенях, Вадим, замерев, с минуту выслушивал звуки, характерные для присутствующих в доме лиц. Ничего не наслушал. Высмотреть Зорина из дома беглым не удалось бы. Единственное окно смотрело в сторону, обратную от той, где спускался он. Едва приучив глаза к сумраку, решительно дёрнул дверь на себя. Площадь гостиной была не велика, квадратов десять, и спрятаться тут просто невозможно.
Вадим шагнул внутрь, окончательно расслабив плечи. Бережённого бог бережёт. Лучше быть живым параноиком, чем остывающим трупом. Эту истину он пронёс через войну, считал её проверенной, и руководствовался её всегда. Внутри мало что изменилось. Чему бы меняться, если из интерьера всё что было и есть, это старый деревянный топчан, табурет, изрезанный видавший виды столик и небольшая скамейка к нему. Такая нехитрая мебель. Всё было в комплекте без потерь. Единственное, что топчан переместился ближе к окну, а раньше соседствовал с буржуйкой. Буржуйка была главным примечательным украшением дома. Значимость этой железно-листовой печки была бесспорна. В хорошо протапливаемом помещении зимняя стужа не страшна. О сквозняках, в этом срубе, говорить — дурной тон. Ведь строили Глеб Анатольич с Насимом. А это визитка. Одного порубленного поленья достаточно, чтобы держать тепло в домике всю ночь.
Вадим присел на топчан, оглядывая знакомые стены. Воздух был спёртый и затхлый, как это бывает в давно непроветриваемой комнате, и сейчас, свежачком его вытягивало через распахнутую настежь дверь. Прошёл к буржуйке, открыл её, осмотрел. Не топилось давненько. Следы сажи застарелые. Вадим разбирался в таких нюансах. Не вопрос, сегодня протопим капитально! Выпрямился, сдвинул шторки на стеллажах, здесь покоилась посуда. Глаз придирчиво по-хозяйски осмотрел наличие инвентаря. Две железные миски стояли в паре одна в другой, на месте. Дальше… Совковая чугунная сковорода — здесь. Из трёх фарфоровых тарелок были две и одна из них, порядком треснутая. Ладно. А это что? Ложки — тот материал, который всегда исчезает, сейчас на удивление приумножились. На этой заимке дед всегда держал две ложки. Их было две, и вся математика сводилась к паре человек. Но и сейчас Вадим обозревал, плюс к своим двум, с десяток алюминиевых, россыпью лежащих в одной из тарелок. Что ж, это отрадно видеть, когда не из дома, а в дом. Видать кому-то это гнёздышко пришлось по душе. Словно в подтверждение догадки, взгляду Вадиму в нижней нише бросился ряд пустых водочных бутылок, стоящих мирно, рядом с чугунком. В чугунке лежали две испечённые, недоеденные картофелины, коробок спичек. «С этим зер гут!» — Подвёл итог ревизии Зорин. На случай накрываться и подстилаться, дед ранее держал в сенях кучу тряпья: старые фуфайки, проеденные молью пальто. Само собой, всё это неизменно весело на крючках, а самые невостребованные покрылись даже паутиной.