— Здесь я.
— Помнишь, да? Всё, пацаны, ждём!
Ждать — всегда утомительно и мандражно. Хуже нет этого явления. Зорина колотило мелкой дрожью и всему виной было это ожидание. Он по опыту знал, что это пройдёт, как только завяжется бой. Так бывало в детстве, когда идёшь «мах на мах» с дворовым пацаном. Идёшь, а тебя внутри колбасит от одной мысли. Но как пошёл махать, да получать, вмиг все страхи уходят. Остаётся злость и азарт уличной драки.
Наконец звук выстрелившей ракетницы оборвался в светлеющем небе и окончательно разрядил натянутые нервы.
— Давай! — Голос Мишина подстегнул Магдеева.
Выскочив с заряженной на плече «мухой», то с низкой стойки разрядил гранатомет. Свиснув, гранато-снаряд ушёл в цель. Магдеев отбросил, ставший бесполезным тубус, и отбежал, уступая место товарищам. Те закрепили результаты, выстрелами по нижним проёмам окон. Длился их тир считанные секунды. Но секунды казались вечными.
— Взво-од! За мно-ой, в а-атаку! Бе-го-ом!!! — Заорал Мишин, срываясь в аллюр. Красноречиво лязгнул затвор его калаша.
Повинуясь некой ведомой силе, Зорин, передёрнув затворную раму акээма, сорвался вслед. Похоже, он что-то кричал. Кричали многие. Сплюснутые нервы искали выхода в выплеске эмоций. Возможно, крик помогал аккумулировать страх перед встречным огнём. Вадим бежал заучено, в присогнутых ногах, забирая вправо к полуповаленным деревьям. Короткие очереди отпускал по крошечным фигуркам, снующим в первом и втором этажах дома. Пока не было внутри понимания людей-врагов. Только условности. Как в учебке. В лагере противника что-то поменялось. Шок от внезапного нападения прошёл, и среднее окошко верхнего этажа огрызнулась вспышками пулемётного огня.
— Ле-жа-ать!!! — Пронеслось в воздухе.
Зорин пластом повалился к поваленной берёзе, норовя вместить свои контуры под этот сомнительный щит. Вскрикнул, бежавший в трёх метрах от него, боец, не успевший выполнить команду. Вереница свинца вспахала землю перед носом Зорина, а самая злая пуля выбила изрядный кусок коры из ствола берёзы, за которой пригибалась голова Вадима.
Только сейчас, его по настоящему проняло. Сознание того, что всё происходит по настоящему и смерть будет тоже настоящей, возвратило в его ум страх. Упирающаяся в живот фляжка, мешала ему вжаться сильнее, и казалось, он — прекрасная мишень для пулеметчика.
— Акимце-ев! Работай!
Вадим не услышал выстрела снайпера, только пулемёт внезапно заглох, словно поперхнулся, и голос сержанта ворвался в уши.
— За мно-ой! Бег-о-ом!!!
Вадим оторвал непослушное тело от лежбища и помчался за Мишиным, пытаясь во всем копировать маневры тёртого вояки. Угол дома опасно приближался. Три серые фигуры отделились от здания, две распались по кустам. Один с колена целил гранатометом
Зорину показалось, что он видит пофрагментно, как отделяется в его сторону взрывоопасная начинка. Автомат задрожал, выплёвывая остатки рожка, а инстинкт самосохранения согнул корпус в кувырок. Получилось неплохо. Лучше чем получалось в учебном центре. Взрыв гранаты оглушил. Жахнуло там, где он только что стоял, до того как упал в кувырке. Сметоносные осколки прошли над головой. Жаром опалило кожу. Запаздало отозвался в душе страшок. И даже уже не страшок, а скорее понимание. Спасся. А мог и погибнуть. Память, шелестящей страницей вскрыла эпизод, один из многих его доармейской жизни. Эпизод, доселе забытый, как не значащий, а тут вдруг ставший актуальным.
Вадим и Толик. Толик — его одноклассник и приятель. Обоим чуть больше шестнадцати. У Толика тогда не ладилось с девчонкой, к которой он неровно дышал. Вадька предлагал ему отвлечься спортом, но тот бредил своими мыслями и потащил его к ведуну. Так звали за глаза старичка, жившего в их микрорайоне. Он занимался нетрадиционным целительством на дому и снискал славу определённого толка. Снятие порчи, сглаза, заговор пупочной грыжи у младенцев — всё это входило в прейскурант его услуг. За небольшие подношения, ведун гадал для тех, кто желал подглядеть своё грядущее. Вот и тогда, Толик приволок его, за компанию, к этому волшебнику. Пока ведун с Толиком, расставляли акценты в его непростых отношениях с девушкой, Вадька безучастно сидел на кухне. Ждал окончания аудиенции. Потом, когда собрались, было уходить, Вадька вдруг поинтересовался:
— А вы, можете, по руке гадать?