Зрелище это определённо завораживало. На кусках осыпанной штукатурки и битых кирпичей, полулежал, опираясь на локти, тяжелораненый чеченец. Всё под ним было в крови, и кровь ещё продолжала хлестать из разорванных артерий. Правая нога его была оторвана, но не полностью, и держалась к нему никчемной культей на жилах и лоскутах кожи. Кровь толчками выходила оттуда. Глаза врага кричали болью, но ещё больше в них было ненависти. Обжигающей, лютой и беспомощной. С уст его слетали ругательства. Не русские. Но доходило до всех. А ещё он пытался ползком, причиняя себе боль, дотянуться до оружия, до валявшегося вблизи автомата. Все стояли, молча глядели, а когда он к автомату стал близок, один из бойцов, носком ноги отшвырнул оружие дальше. Крик гремучей злобы измождённым криком сорвался с языка чеченца.
— Собак-ки! Дети собак! Шакалы! Я вашу кровь пить буду… — Тут он снова перешёл на своё гортанное наречие, обессилено упёршись в локти.
Кто-то жёстко расталкивал сплочённую группу солдат, и Вадим чуть не потерял равновесие от толчка с боку.
— Что тут у вас?
Растолкавший их воин был из «старых». Ему хватило взгляда, чтобы понять. А через секунду, он прошил очередью чеченца.
— Херли вылупились, черти! — Выругался он. — Тут чё бесплатный аттракцион, что ли? Была команда выравнивать недобитков! Хули, непонятно?!
— В безоружного, жестоко… Вот так. В упор. — Кто-то сказал из бойцов.
— Че-го-о?!!! — Взбеленился «дед». — Жестоко?! Кто тут пёрнул?! Ты?! Или ты?!
Не найдя виновника фразы, он со злостью залепил в морду первому попавшемуся из солдат.
— Вы куда пришли, детки?! На войну или в кружок бальных танцев?! Вы ещё бляди, не видели жестокость! Они бы, окажись вы так… — «Дед» кивнул на затихшего «духа». — С вас ещё живых и тёплых отрезали бы головы, но ещё бы раньше, вырезали член и яйца. Гирляндой бы растянули ваши кишки. И это они любят делать на глазах у остальных пленных. Понятно?! Вот это, есть жестокость… А то, что я сделал, называется милосердие. Мило-сер-дие!!! Ясно вам, бляди!
«Старик» разошёлся не на шутку.
— И чтоб я, больше такого говна не слышал от вас!!! Вы ещё мамкиными пирожками какаете. Неженки. А я тут, давно с подпаленной кожей. И повидал не слабо…
— Чего тут, Колян, бушуешь? — Спросил подошедший Мишин.
— Да вон… Неженки. Стрелять в раненых — это жестоко… Понасылают, блядь, сюда белоручек!
— Ладно, Колян, разберёмся. — Сухо оборонил Мишин.
Потом позже, построив поредевший четвёртый взвод, он скажет, скажет спокойно, но веско:
— Приказ — добивать раненых врагов, касается всех! О жестокости я вам лекции читать не буду. Вы молодые солдаты, и не знаете, что эти выродки делают с нашими пленными. Не дай вам бог, это увидеть. Не дай, вам бог! Поэтому закончим с этой темой, и впредь, чтоб без… Залётов!
Потом был анализ и подсчёт убитых да раненых. Всех тяжёлых определили в одно просторное помещение, отличающееся от других относительной чистотой и теплом. Посильная помощь была им оказана немедленно, но те, что требовали хирургического вмешательства, оказались в подвиснутом состоянии между жизнью и смертью, между ожиданием на помощь и временем, отведённом организму на поддержание жизненных сил. Санитарный автобус был вызван. Остальное всё решало провидение и рок. Неприятным оказалось занятие — уборка комнатных помещений, отвоеванного здания от трупов. Приказано было эвакуировать тела наших погибших бойцов в подвал. Все убитые принадлежали к категории «груз-200» и отдельно уходили спецрейсом в мирную жизнь, к дому каждому из убитых, дабы дать возможность их несчастным матерям проводить их в последний путь. Трупы же врагов просто сбрасывали из окон на улицы. Здесь было не до церемоний. Рубеж был взят с потом и кровью, трудно, но взятый каждый выстраданный дом приравнивался к маленькой победе. Значит, месту и времени дислокации на этом рубеже подразумевалось быть постоянным. А вот гниение вражеских останков не вписывалось в общую эстетику отвоёванной точки.