— Смотрим под ноги, твою мать! Не расслабляться! — Раздражённо, и уже в голос крикнул он.
Чичей здесь не было. Здесь было другое. От нехорошего предчувствия щемило в горле. Это распространилось на многих. У Вадима подкашивались ноги. Валек был бледен лицом, и постоянно кряхтел.
— Тут дышать невозможно. — Протянул он, кривясь.
— Тихо всем!
Они вошли туда, сквозь пелену смрада. Огромный зал, а это был действительно зал, был завален плотно телами убитых солдат. Наших солдат. И…
Мозаика сложилась. Точку сдали демонстративно. Чтобы показать ЭТО.
Фонарь тускло освещал жуткую, невероятную глазу, картину. Тела были выпотрошены. Вспоротые животы, выколотые глаза и отрезанные уши — было бы неполным перечнем, если перечислять подробней… На многих из убитых не было голов. Луч фонаря, дрожаще высветил… Последовательно прошёлся по ним… По головам.
Головы со старательным изуверством насадили на метровые колья, а где и просто на подвернувшиеся арматурины. Устойчиво укрепили, последовательно в ряд. ИМ МАЛО УБИТЬ. ИМ НАДО ПОКАЗАТЬ.
Тишину нарушили горловые квохчущие звуки. Рвотные позывы согнули несколько бойцов пополам. Вадим и сам уже был готов выплеснуть содержимое желудка.
— Дай сюда! — Чужим голосом, потребовал Мишин фонарь.
Ему передали. Луч метнулся к стене, поначалу казавшейся загвазданный грязью. Но это была не грязь. Послание, написанное красным, и надо думать, не чернилами и не краской:
РУСКИЕ САБАКИ СВАМЕ БУДИТ ТАКШЕ. УБИРАЙТЕС НА Х…
В последнем слове, матерном, не было ошибки. Банку с тем, чем написали, Вадим увидел внизу, в левом углу. Там ещё оставалось… Немного…
Рот переполнился тягучей слюной. Не в силах сдерживать рвотный рефлекс, Зорина стошнило. Он был не первый, кого полоскало. К запахам на войне привыкают. Но глаза… Глаза не всегда видят ТАКОЕ.
— Уходим!
Команду сержанта все восприняли разом с чувством облегчения. Здесь и секунды не хотелось оставаться.
— Отходим аккуратно, нога в ногу, по своим следам! — Голос Мишина был глух, но не терял звучность.
— Не отклоняться! Из здания сразу не выскакивать! — Продолжал он.
Уже вся группа выскочила в проход, а Мишин стоял и светил на одну из нанизанных голов. Вадим стоял в проёме, нетерпеливо топчась, и всё не решался его окликнуть. Зорин был последним из покидающих помещение, не считая самого сержанта. Несмотря на убогое освещение, заметна была игра желваков на хмуром лице командира. Вадим невольно глянул туда же. Бледный пергамент обескровленной кожи на лице этой головы не носил отпечаток ужаса. Похоже, резали уже с мёртвых. Мимика лица была отключена, а это значит, погибшему бойцу было всё равно, что сделают с его бренным телом. Заострённый нос, опушенные веки, знакомая линия подбородка. Вадим с трудом оторвал взгляд от покойного лица. «Почему к нему пригвоздился Мишин?» — Выходя в коридор, он нарочито кашлянул сержанту, не смея всё же беспокоить словом.
Пока спускались, подавленно молчали. Догадка неожиданно, как топором, ударила разум: «Боже мой! Рушан! — Вспомнил Вадим этот подбородок. Сердце жалеюще заныло, переполняясь тоской и болью. — Такая смерть…»
Ребята не дождались подпора и помощи. Их смяли. Подавили числом. Так бывает. На любой войне. Но не на всякой войне враг демонстрирует свое неуважение к погибшим. Свое черное неуважение. И сейчас, изуверство палачей-победителей, превысило пределы человеческого понимания. Можно труп отпинуть, сбросить с верхнего этажа. Но чтобы поглумиться над телом павшего с такой художественной изобретательностью, надо пребывать на этой земле с вывернутыми мозгами. И дело не в вере, и не в этнической предрасположенности. Ни один Бог, и ни один Аллах не поощряет подобное действо. О кавказцах, Зорин конечно слышал раньше. Что режут, шинкуют себе подобных. Сейчас, некогда услышанное, полностью подтверждалось. Этот факт не приносил облегчения в том понимании, что вот, мол, сам убедился теперь, с каким зверьём воюешь. Убедился, и что? Им сдали точку. Специально. Без растяжек и мин-ловушек. Сдали, чтобы показать ЭТО. Посеять страх и смуту в их сердцах. Убить их дух заочно. Этот приём практиковался в средних веках, но, то было раньше. А сейчас? Сейчас, бесспорно, был мороз по коже, и ребята шли, придавленные впечатлением. Жуть шевелилась в крови, занося заразу в само подсознание. Многие готовы были умереть. Но, ни один не хотел торчать нанизанным, как тыква. Вадим, как и все бередил этим, но ещё он почувствовал, что кроме пережитого ужаса, в нём неумолимо нарастает нечто плотное и аморфно жесткое. Ненависть, а это была она, не была его подругой, пока он был мальчиком. Пока он был юношей. А сейчас, она стучалась в его сердце. И он был рад её приветствовать. Вадим уже сейчас знал, что если повезет выжить в этой войне, то никогда не сможет уважать чеченский народ. Предубеждение и предвзятость теперь всегда будут превалировать над ходом мышления. А ещё он знал, что последний патрон будет носить в кармане. Всегда.