— Держать оборону! Не отступать! Кругом мины! — Выдал на дыхании он. Не слабо выдал. Даже чичи услышали, тут же прокорябали очередями кору тополя, где он прятался.
Понимания скорой погибели не было. Вернее, конечно было, но отдавалось в голове, как-то сухо, да вяло. Амба, так амба. Больше напрягали мысли о патронах. Их становилось меньше. Запасы свинцовых округлышей, позволяющих тормозить обкуренных боевиков, таяли. Зорин воевал уже третьим автоматом, снятым с плеча убитого солдата. Оставалась ещё винтовка, да патрон в кармане. Для себя патрон. Стоял вопрос сможет ли? В себя то? Память об изрезанных товарищах, была тем самым ответом, но еще было больше желание — жить. Безысходное отчаяние теснило робкая надежда. Тщетная надежда. Они лежали в приямках, за стволами и корнями деревьев, каждый в своём укрытии, лежали, придавленные плотным огнём противника, в промежутках огрызаясь. Неторопливо прореживая число дудаевцев. Почти безрезультатно.
Мишин приказал осадить со стрельбой, беречь патроны и палить по приказу. В какой-то момент стрельба стихла вовсе. Боевики что-то задумали. Мчаться им в атаку было не с руки. Ни факт, что на свои же ловушки и нарвёшься.
— Русские-е! — Заорали из-за противоположных стволов деревьев. — Предлагаю вам бросить эту войну! Сдайте своих сержантов и офицеров, и обещаем вам в обмен жи-изнь!
Орал сволочь чисто на русском, и насколько уловил Вадим, без характерного гортанного акцента, присущего всем кавказцам.
— Вы не виновны, что здесь! Мы понимаем… Вас сюда пригнали, не спрося-я! Поэтому, мы вас проща-аем! Выходите с поднятыми руками! Без оружия-а!
Вадим отвлечённо думал не о том, что кричал «доброжелатель», а о том, как хорошо, пусть ненадолго, не слышать автоматный треск, тугие, бьющие по перепонкам разрывы гранат. Как хорошо, просто лежать на сухих, влажных листьях. Лежать и дышать их запахом. А они оказывается, пахнут. И ещё как! Это запах жизни. Той, что через минуту могут у него отнять.
— Ну, что, Серёжи?! Думайте быстрее-е! Всех сдавшихся ждёт сытный обед и сто грамм по-русски!
— А может, ты нам баб обеспечишь?! Раз, всё у тебя по-русски?! — Выкрикнул Мишин.
Было слышно, как «доброжелатель» на тарабарском переводит своим. В стане врага послышался смех.
— Не о том думаешь, Серёжа-а! — Весёло со смехом продолжил собеседник. — Ты думай, как бы наши джигиты из вас самих женщин не сделали. На войне ведь всё бывает!
— А ты попробуй, обезьяна!!! — Дерзновенно заорал Мишин. — Обещаю. Кастрирую не больно! И джигитам переда-ай! Их яйца заспиртуем на вашей же водке! И отправим в музе-ей!!!
Он примкнул штык-нож к АКМ и взглянул на Вадима.
— Тоже, что и я. — Не громко произнёс он. — И аккуратно передай всем. В полголоса, а лучше знаком покажи. Готовим штыки, ребята.
И вновь заорал далёкому дереву:
— Чего приумолк, паскуда?! Отросток свой прячешь?! Правильно делаешь…
Во вражеских укрытиях шумно переваривали услышанное. Несколько раз, вперемежку с горным наречием, вылетали русские матюки. Свои ругательства, видно не отражали эмоционального кипения горской души.
— Нехорошо сказал, Серёжа! — Наконец посетовал вражий словоохот. — Обидно сказал. Тебе лично советую застрелиться! С того света посмотришь, как твоё дохлое тело на лоскуты делить будем. Тебе советую честно, живым не сдаваться!
— Спасибо, Ахмед… Мамед… Или как там тебя?! Чингиз-Срань Батькович! — Мишин осознанно привлекал к себе внимание. Наработанный, в командных орах голос, на удивление никогда не срывался. А ведь, кричал он, дай бог!
Вадим давно примкнул штык-нож, и, пользуясь перепалкой двух сторон, «подготовил» аналогично, ближайших к нему бойцов. Те незаметно продублировали остальных. Он понял замысел сержанта. И поняли все. Это был единственный шанс. Продать дорого свою жизнь. Ценой броска, врукопашную. Пробить брешь, и если повезёт, уйти. Уйти, или погибнуть. Что одинаково вероятно. Но в любом случае это шанс. Да и смерть будет покрасивше, чем вот так: быть придавленным к минным полям и словно в тире, расстреливаться чернотой.
Огонь с ожесточённой силой, принялся шерстить по позициям, вжатых в землю бойцов. Было ясно: их сотрут в ноль, и не вопрос, что с трупами ещё поизвращаются, в силу своих попорченных мозгов. Крючок, закинутый на авось, вернулся пустой, и чеченцы не получили слабых и малодушных. Оставалось убить. Сжечь противника. А едкие слова русского сержанта не оставляли сомнений, что «спрос» будет и с мёртвых.
— Не стре-ля-ать!!! — Сдерживал солдат Мишин, вжимаясь от пуль, за корневищем поваленной берёзы. Не стреляли. Хотя соблазн был, особенно когда осмелевшие духи, пошли неприкрыто и нагло, шевеля свинцом их залежи.